Чёрт в поезде

Она залетела пулей в гардероб и содрала с вешалки свою старенькую ветровку, а уже подбегая к дверям, чтобы вырваться куда подальше от всех этих сочувствующих, вспомнила, что сумка-то в классе осталась! Сунула руку в карман, ключи от дома на месте, ну и хрен с этой сумкой, ничего с ней не случится, не хотела она заходить в класс такой – с опухшим от слез лицом.

Завуч в чем-то права. ПТУ даст ей возможность свалить пораньше из этого дурдома, который прочно обосновался у них в квартире. Она уже отгородилась от него как могла и, несмотря на истерики внезапно протрезвевшей от такого матери, даже врезала замок в свою комнату.

Перетащила туда ещё бабушкину швейную машинку и все вещи отца, которые мать с Маратом не успели изгадить, даже блузка на ней сейчас – перешитая свадебная рубашка ее папы.

Красные «Жигули» теперь возвращались, видать, дяденька с застегнутой на последнюю пуговку рубашкой сделал все свои дела и ехал обратно. Неожиданно он притормозил рядом.

Перегнувшись через пассажирское сидение, со скрипом начал крутить ручку и, открыв окно наполовину, спросил Надю:

– Не подскажите, где тут поликлиника?

Надя встала с лавки и подошла поближе:

– Вам какая: взрослая или детская?

– Детская.

Надя заглянула в машину, но там никого не было, и дяденька, угадав, о чем она подумала, добавил:

– Мне талончик к окулисту надо взять. Для дочки.

Если бы тогда Надю спросили, как так, что она сама села к странному дяденьке в машину, ведь знала же, что так делать нельзя, мало ли что может случиться, она бы ответила, что он же о дочке переживал, разве мог быть плохим человек, который переживает о своей дочке? Вот и о ней раньше папа переживал, а теперь некому это делать, ну кроме Елизаветы Павловны.

И Надя сказала:

– Давайте я вам покажу! – и, не дожидаясь дяденькиного ответа, быстро открыла тугую дверь и села на переднее сидение красных «Жигулей». В салоне пахло чем-то неприятным.

Настораживающий такой запах, как в больнице.

Голова страшно болела. Вернее, с одной стороны она ее вообще не чувствовала, половина лица онемела, а с другой стороны в виске пульсировала сильная боль. Надя лежала на чем-то холодном и сыром. Холод и заморозил половину лица, а вот второй его части было огненно жарко. Надо было бы приподняться, может тогда станет легче, но тело совершенно не слушалось ее, глаза открыть она тоже сразу не смогла.