Она не умела стрелять

Одно было плохо: остались они с дочкой беззащитными перед миром, насквозь продуваемым ветрами не всегда благоприятных перемен.

Каким-то непостижимым образом к дочери прилепился щеголь Жорик – скользкий, двуличный тип. Валентина, поглощенная горем, не смогла уберечь дочь от дурного шага: не успела, не хватило сил. А потом стало поздно – родился внук. Да и Жорик, в общем-то, первое время вел себя вполне прилично. Правда, подгуливал. А Ксана, дурочка, его любила, говорила, что он чем-то похож на отца. Да ничем он не был похож на ее мужа, царствие ему небесное! Слизняк, эгоист, самовлюбленный подлец! Валентина Захаровна много раз пыталась намекнуть дочери, что он ей не пара, но та спокойно и твердо просила не вмешиваться.

С годами Валентине стало казаться, что и она, и ее когда-то веселая, похожая на отца дочь стали жить в обособленном от людей мире, заполненном руинами полузабытых чувств. Ничто не могло сдвинуть их обеих с мертвой точки, скорбь стала привычной. Жизнь покатилась словно колесо с горы, все меньше оставалось сил что-либо менять.

Да и не хотела она устраивать личную жизнь, пока Ксана была замужем за этим упырем. Ну, зачем, зачем она это сделала? Зачем оставалась с ним, словно в добровольном затворничестве?

Валентина Захаровна каждый день ожидала неприятностей, и они были постоянными – измены Жорика, обиды, которые дочь старалась не показывать. Но ее выдавал застывший печальный взгляд. Валентина ходила в церковь, молилась, ставила свечи за здравие. Все было бесполезно – Ксана тихо и незаметно угасала, теряя интерес к жизни.

И только дети как-то ее оживляли. Хотя чем старше они становились, тем хуже относились к своей матери, неспособной отругать, настоять на своем, доказать собственную правоту. Валентина с болью наблюдала это почти каждый день, но ничего не могла сделать: дочь ее не слышала.

И вот – новая настоящая беда. С Ксаной.

Это хмурое декабрьское утро было самым черным изо всех, пережитых до сих пор. Притихших детей Валентина Захаровна отправила в школу, настрого приказав молчать, а сама, размазывая по щекам жгучие слезы, бродила по разгромленным комнатам Ксаниного дома.

Ей казалось, что оперативники вывернули наизнанку последнее сокровенное, что с таким трудом сохраняла ее дочь, испоганили ее маленький домашний мирок, и теперь она, словно птица, у которой разорили гнездо, никогда не сможет вернуться обратно.

Вдруг ее внимание привлек новенький розовый бланк, лежавший поверх груды документов, вываленных на пол из папки.