«Казаки-разбойники»

Но это на подругу не произвело никакого впечатления, и я в сердцах бросила:

– Да угомонись, ты, неуемная! Шучу я…

Валька на минутку расслабилась, потом опять нахмурилась, предполагаю, собираясь высказать мне все, что она в этот момент обо мне думала. Но тут, послышались шаги, дверь скрипнула, а я, быстрым движением успела только табуретку со стола сдернуть и усесться на нее, как ни в чем не бывало. Мол, сидим тихо, починяем примус…

В бывшую дворницкую, а теперь сторожку, по трем ступеням вниз колобком скатился дядя Слава, а за ним появился молодой мужчина лет тридцати-тридцати двух, неся, обхватив двумя руками, большую картонную коробку.

Дядя Слава суетливо все повторял:

– Да, зачем это вы… Да, что ж это… Я бы сам…

Мужчина, все еще не видевший нас из-за коробки, красивым глубоким голосом проговорил:

– Да, ладно, Петрович. Коробка тяжелая. Мне не трудно…

Наконец, поставив коробку на пол возле печки, он обратил внимание на то, что в комнатке присутствует кто-то еще. Медленно распрямился, автоматически отбросив со лба прядь светлых, чуть волнистых волос, и замер в какой-то растерянности.

Валька, так и не успевшая сесть до этого, замерла столбом посреди комнаты, а я, как в детском саду, сложив ручки на коленках, осталась сидеть на табуретке. Мы разглядывали друг друга несколько секунд, и я едва удержалась, чтобы не присвистнуть. Высокий, стройный, с легкой небритостью, прямой нос, четкий овал лица с острыми скулами, чуть прищуренные темно-карие глаза. Не глаза, а казни Египетские. Глубокие, какие-то бездонные, а внутри забилась, затесалась какая-то загадочная грусть. От одного его взгляда женщины должны были валиться штабелями направо и налево.

Кроме нас с Валькой других женщин тут не было. Валька и повалилась, правда, не в штабель, а плюхнулась на топчан и тихо выдохнула:

– Ничего себе…

Я на табуретке усидела, но и на меня этот гражданин впечатление произвел. А дядя Слава, которого пришедший называл просто «Петровичем», начал тарахтеть:

– Вот, познакомьтесь, девки.

Это сынок хозяйский, Егор…, – он на мгновение замялся, а потом закончил как-то смущенно. – Аркадьевич…

Ого… Целый Егор, да еще и Аркадьевич! Валька расцвела черемухой, и, соскочив с топчанчика, чуть ли не приседая в книксене, протянула ему свою лапку и выдохнула:

– Валентина… Можно без отчества…

Целый Егор Аркадьевич, как-то нерешительно пожал ее руку, и проговорил, чуть хрипло:

– Меня тоже можно без отчества.