Под небом Эстреллы. Антар и Малица. Начало пути

Суеверные понорцы деву ту лишь издали видели, когда она хвостом своим чешуйчатым по воде била, непогоду накликая.

Песни русала пела дивные, жертву завлекая, и такая сила в голосе её была, что, прельстившись на зов таинственный, да, на тело белое, пышное, уходили парни на реку, дабы не возвратиться никогда.

Иных же, особо угодивших ей, русала милостиво домой отпускала, даром каким одаривала, часто недобрым.

Рыба-дева разборчивой слыла. Да, особливо не озоровала, а ловить её в водах речных, у понорцев не получалось, как ни старалась они.

К тому же, боязно. А ну, как осерчает Дану, прогневается, да накажет люд непокорный? Знают все, что, особливо благоволит богиня своенравная к расам древним – эльфам, там, длинноухим, таинства да премудрости постигшим, дриадкам, девам лесным, охранительницам рощ заповедных, пестуньям древесным, да, русалам – расе морских и речных рыбохвостов, что, по повеленью Дану строгому, бдят за водными просторами Эстреллы славной.

И, всё бы ничего, да только, проснувшись на утренней зорьке, узрел Алтау в объятиях своих жарких рыбодеву.

Красива русала показалась ему в розовых лучах рассвета – и лицом приятна, и, грудью пышна, и станом узка, и телом гладка.

Лишь кожа мраморная, белая, прохладна на ощупь, да глаза бледны, точно тонкий лёд по осени.

Жив остался Алтау, милостью Дану, да, благодаря стати своей молодецкой. Русала выгибалась под ним, будто кошка сытая и смотрела на парня, словно та же кошка на крынку со сметаной.

Сильно понравился парень молодой, да ласковый, деве речной, дивной, до любовных утех жадной. Вот и не стала она его зовом манить пьянящим, да топить в глубинах мутных. Одно пообещала, что вернётся через десять месяцев, аккурат, в конце весны, а он, Алтау, коль беды себе не желает, станет ждать её на берегу покорно, в час ею назначенный.

И ушла от него.

Берегом шла, ногами стройными по песку перебирала, а в воду нырнула, блеснула чешуёй серебряной.

Уплыла в дали неведомые, только хвостиком махнула, а сын купеческий остался один на берегу стоять, дурак-дураком, да еще и беспамятный, потому как, о ночи прошедшей мало что помнил.

Разве что, тело женское, пряное, да голос манящий.

Дядька Силаст в ту пору недобрую в кустах спрятавшись сидел и дрожал, как заяц куцехвостый – а, как почует его дева речная, да поманит за собой, да потопит в омуте глубоком, сомам хищным на поживу?

Но, обошлось. Дану-заступница оборонила, не иначе.