Не проскочи мимо! Два кусочечка колбаски… Стоянка поезда одна минута

И повторялась эта процедура 40 раз, по 10 раз каждой женщиной, Яной-Чодураа в том числе, она ведь теперь тоже тувинка! А в конце варки в чай добавили по вкусу… соль. И это было очень-очень вкусно! «Чем читингир болзун!» - «Приятного аппетита!»

И не переживайте! Сладкий десерт тоже был – сушёный молодой сыр курут, 2 вида сыра быштак – прессованный и волокнистый (прямо как французы, которые тоже относят сыры к десертам) и высушенные маленькие лепешечки  из смеси дикого лука кулча со свежим творогом. И всё это незаметно так шло, как семечки, под водочку арага.

Но истинной «вишенкой на торте», кульминацией праздника, его «изюминкой», чистейшим бриллиантом оказался не хоровод, который заворожил Яну своим шаманством, не тувинская кухня, щекотавшая её рецепторы необычными вкусами, не богатая яркая национальная одежда, в которой она чувствовала себя, если не царицей, то, уж, женой хана, как минимум, а тувинское горловое пение

бабушки Шуру. Горловое пение само по себе редкое явление – из населения всего земного шара оно характерно только для Сибири, Монголии, Тибета, Исландии, народа коса с юга Африки, канадских инуитов (https://ru.

wikipedia.org/wiki/%D0%98%D0%BD%D1%83%D0%B8%D1%82%D1%8B) и итальянских пастухов с острова Сардиния. Но исполнение его женщиной – это уже эксклюзив из эксклюзива!

Бабушка Шуру встала у костра, закрыла глаза, едва приоткрыла рот и, не напрягаясь… загудела. Мощно, громко. Так низко, что это не снилось даже Шаляпину! Яне показалось, что это пела не бабушку Шуру, а гудела и дрожала сама земля, её недра.

А ещё казалось, что пела она не одна – ясно слышался ещё один голос. Яна даже покрутила головой, но никто больше рта не раскрывал, все смотрели на певицу замерев и не дыша. А потом бабушка приоткрыла глаза на короткий миг и, также легко, как дышала, ушла ввысь, в высокие заоблачные ноты.

Чего только не слышалось Яне в пении бабушки Шуру – от гудения таёжного ветра, запутавшегося в вершинах древних кедров или заблудившегося между скалами, рёва быка и медведя, рассерженного, что его подняли из спячки среди зимы, это когда её голос хрипел и бурлил тяжёлым, низким, жужжащим звуком крайне низких частот, до трелей птиц, радостно возвещающих приход весны откуда-то из поднебесья.

А между этими противоположностями ещё были – клич журавлей, заячье камлание, пение желтогрудой синицы…

Разве был у Падмы после такого хоть один шанс завладеть вниманием деда Трофима? Нет, конечно! Она прекрасно это понимала, принимала.