Перевоз Дуня держала… Это он – мой мужчина!

Тако всех жалко было, тако жалко! И не только деток. Но и Савву Игнатьевича, и Арину Микулишну, и Кондратия Саввовича, и даже Фиску. Не было бы деток – вымела бы её поганой метлой Дуняша, яко Лушку, да и дело с концом. А тута… И катилась горюча слеза из Дуняшиных очей чрез ланиты, бо себя то было больше всех жальче.

По-своему уразумел слёзы хозяйки Степан. Остановил коней, слез с облучка, снял шапку с главы

и обратился к Дуняше с такой речью:

– Дозвольте, матушка, слово молвить?

Дуняша удивилась, но, понеже зрил Степан без дерзости и блажнья, позволила.

– Нетути у меня сил зрить, яко Вы, матушка, убиваетесь, слезами горючими умываетесь. Велите сдеять мне што. Любой грех за Вас на свою душу возьму.

– Што ты! Бог с тобой! – испужалась Дуняша, – Ишь, што удумал! Ты это брось!

Эх, давно надо было, сразу после Лушки, отправить куда подале и Степана, а то доведёт он со своей любовью да тщанием до греха. Да жалко его было.

Нету его вины в его чувствованиях. И спросила Дуняша напрямик:

– Ты лучше скажи мне, Степан, яко ты свою судьбу дале понимаешь?

– Служить Вам, матушка, верой и правдой!

– Енто-то понятно! А вот есть ли у тебя каки мечтания? Чем тебе любо на покое заниматься?

Задумался Степан, а потом, помявшись, рёк:

– Любо мне, матушка, сбрую конску размалёвывать, всяки разны узоры на ей выводить.

Ничего не ответила на то Дуняша, лишь главой кивнула и велела ехать домой, а про себя подумала – конска сбруя ведь тоже из кожи деется, надо будет об ентом Кондратию Саввовичу подсказать.

А воротяся в город, пристроила Степана в саму ладну кожевенну мастерскую. Себе же в конюхи взяла, испросив совета у тятеньки Саввы Игнатьевича и маменьки Арины Микулишны, людину в летах, семейного, сноровистого и степенного, с коим за ворота без студа и опаски можно выйти.

Эх, чужую судьбу то быстро разрешила, а вот со своей никак не получалось управиться.

Ох, сколько дум Дуняша за енто время передумала, ох, сколько! То от беспроторицы чуть ли не челом в стенку билася, то унынию поддавалася. Но придумала-таки яко ей дале жить, на што уповати. Дитё ей надо родить, вот што! В родной кровинушке раствориться, туда любовь свою нерастраченну направити, коли мужу она не надобна. Только для ентова Кондратий Саввович должон под бочком быть.