Любовь и корона. Книга 2. Любовь и лёд

А крылья мага, видимые или невидимые, – это его сила.

Так вот почему темный призвал царственного раба к ответу не на следующую ночь после прибытия Виолетты, а только сейчас, когда оправился после схватки с Робертом и белогорцами – догадался Алэр.

Вот почему и сейчас темный не обрушил свой гнев на заклейменного его печатью северного мага. Сейчас Алэр ему не по зубам.

Император едва сдержал ликование.

Но Азархарт все-таки почувствовал. Клеймо под лопаткой снова превратилось в жало, в раскаленный ядовитый наконечник копья.

– Осторожнее, северянин, – Азархарт усмехнулся, а взгляд его нечеловечески ярких зеленых глаз словно пил боль жертвы и наслаждался. – Я еще не повержен. Темная страна все еще здесь, на северной земле, а моя печать еще на твоем теле, еще кормится твоей жаждой, алчностью и страстями. Даже твоей злой радостью в этот миг. Ты мой раб, глупец. Ты мой добровольный раб, что глупо вдвойне. Но это был твой выбор. Я никогда никого не принуждаю.

– Неужели? Ты и Виолетту не будешь принуждать спать с тобой?

– Нет.

Это сделаешь ты для меня. Девочка должна сама лечь с тобой, точнее, со мной. Неделя. Помни.

В глазах императора потемнело от острого приступа ненависти, и плевать на раздирающую боль.

Когда ненависть схлынула, Алэр обнаружил, что остался один. Если не считать непогребенных останков людей и ласхов, белыми пятнами устилавших красный снег. Вот уже двести лет лежавших под звездами Севера. Непогребенные. Неотомщенные.

А ведь Азархарт и его князья специально оставили эти ошметки плоти.

На долгую память Алэру. Темным ничего не стоит снять купол с проклятого места, и тогда преступление младшего принца Алэра будет явлено миру и доказано.

Сил на портал не осталось: Азархарт, уходя, выпил через печать остатки. Или напомнил, каким слабым был Алэр в их первую встречу. Или это злость и ненависть пережгли черным огнем магические каналы… Император не хотел разбираться с природой магического истощения. Он брел, спотыкаясь о кости, пока не упал. И только тогда обнаружил, что в край его одеяния вцепилась та самая женская кисть, он узнал ее по кривым когтям.

«Ты мерзостная тварь, Азархарт», – подумал северянин, срезав кинжалом край драгоценной ткани. Осторожно подумал, заглушив ненависть. Не из трусости, а из прагматических целей. Как-то надо выбираться из Долины мертвых. Долины его мертвой совести. Долины его грехопадения. Его проклятия.

Двести лет его сердце лежит здесь, среди мерзлых огрызков плоти, среди осколков алтаря.