Я вернусь через тысячу лет. Книга 3

Слушать её начали всерьёз, а потом смеялись от души. И только бедная моя Лу-у не понимала, в чём дело, и не смеялась. И наверняка удивлялась: над чем смеются другие? Но я был не рядом, а спросить Нею или Свету она не решилась.

Розита же тем временем на особо низких тонах, почти угрожающе выводила:

…Сто разных хитростей,

И непременно

Всё будет так, как я хочу!

Всё будет так, как я хочу!

И ножкой по сцене звонко притоптывала.

Зал покатывался.

Прелестное свойство истинно умного человека: он не боится быть смешным.

Знает: ему это никак не повредит.

А дальше экспромты двинули косяком.

Как-то очень вальяжно и одновременно озабоченно вышел на сцену Натан Ренцел с гитарой – будто хотел объявить о неожиданном перерыве. Но объявил другое:

– Предки мои были из России. И потому бессмертный романс этот дошёл до меня на русском. Так и спою. Как дошёл…

И запел «Очи чёрные» – густым сверхмужественным басом. И глядел неотрывно на Лу-у, сидевшую во втором ряду. Будто для неё одной пел.

Хотя и знал, разумеется, что ни слова она не понимает.

Впрочем, рядом сидели и Света, и Нея – обе тоже с чёрными очами. Поди разбери!..

– Ну, Нат меня достал! – тихо, но азартно произнесла мама, сидевшая рядом со мной, выбралась в проход, легко взбежала на сцену и исчезла за сдвинутым вбок занавесом.

За электронным пиано на сцене в это время Ружена Мусамба, программистка из нашей киберлаборатории, наигрывала собственного сочинения «Конголезские напевы». И среди африканских взрывных эскапад мелькали у неё отчётливые – грустные и напевные! – шопеновские ноты.

Как следы органичного слияния в её душе музыки обеих родин – Конго и Польши. В Варшаве родилась, на берегах Конго училась и оттуда махнула в «Малахит». А потом уж попала в экипаж «Риты-2»…

Вслед за Руженой у пиано как-то почти незаметно оказалась Розита, легко пробежала пальцами по клавишам, и знакомая старинная мелодия вдруг выпорхнула в зал. А на сцене уже стояла мама и вполне прилично – с моей, понятно, точки зрения! – пела на еврейском языке «Тум, балалайка, шпиль, балалайка!» Такую же, в общем-то, древность, как и «Очи чёрные».

Это был почти сверхэкспромт. Зал понял. Аплодировали маме долго.

– Откуда у тебя такое блестящее знание еврейского языка? – спросил я маму, когда она вернулась на место.

– Я его совсем не знаю. – Мама пожала плечами.

– А «Балалайка»?

– Это с Антарктиды. Мы там много чего пели. Такой же был молодёжный интернационал. Как здесь.