Из найденных хроник одного заседания

И поэтому не терпящий всякой неправды сэр Паркер, для того чтобы хотя бы дать себе отсрочку для решения этого вопроса, и даёт этот несколько пространный, но тем не менее правдивый ответ журналюге Фоме неверующему, неверующему даже тому, что он сам же пишет в своих статейках (ну а это уже предвзятость к нему, доведённого им до этой мысли, сэра Паркера).

Сказав, сэр Паркер пристально смотрит на журналиста, и всё для того, чтобы убедиться в том, что его слова достигли своей цели, как вдруг, при виде худого состояния Фомы, приходит к пониманию, что, как оказывается, значили эти его, Фомы, обращённые к нему слова, где им чётко выделялось слово «свой».

– Ах, ты сволочь! – вдруг взрывается от негодования сэр Паркер, вгоняя в страх и чуть ли не под лавку перепуганного его импульсивностью журналиста Фому. – Сам рожу отъедает в своей редакции, а выполняющих всю работу за него журналистов, за людей не считает. – Я покажу этому дармоеду, как издеваться.

Но что поделать, с сэром Паркером всегда так, вечно он отвлекается на свои мысли и тем самым выпадает из сюжета, заставляя всех его ждать. Впрочем, сэру Паркеру редко кто ставит в вину эту его рассеянность, разве что только сэр Монблан, но это и понятно, зная дружественные отношения между этими господами, ведь он не просто вписал своё имя золотыми буквами в памятную табличку членов клуба, но и был заслуженным, как и сэр Монблан, миллионщиком.

Правда, это не тот миллионщик, о котором с первых слов можно было подумать, хотя если навскидку припомнить ему все его гонорары, то и этот богатый, всем своим бедным родственникам ненавистный скупердяй в том числе, а тот, как здесь в клубе было принято называть тех членов своего сообщества, кто выпускает в свет столь богатые на слова монументальные произведения, в которых меньше миллиона слов и не может быть.

В общем, сэр Паркер, ну и сэр Монблан, за чьими плечами стоял не один полноценный, а не так просто название, том ни один раз переизданных собраний сочинений, которые непременно пополнятся ещё не одним сборников мудрствований этих достопочтенных господ, имел полное неоспоримое право на глубокую мысль и задумчивость.