Джек-потрошитель с Крещатика. Пятый провал

– Серьезно? Прикольно увидеть бы…

– Написал «Пятый день творения» во Владимирском, «Адама и Еву в Эдемском саду», «Христа в Гефсиманском» и еще одно «Моление о чаше»… «Ангела с кадилом и свечой», эскизы: двух ангелов, голову ангела, голову пророка… Еще четыре «Надгробных плача», три «Воскресения». Нарисовал чудесную Богоматерь…

– Которую сам и убил.

– А потом вместо нее еще одну… страшную… ужаснувшую и Васнецова, и Прахова. Ночью в крестильне он написал Богоматерь с ощеренными зубами и с когтями.

Казалось, она хочет царапаться, как кошка. Две мадонны… Одна – прекрасная, другая – ужасная. В нем словно жил одновременно доктор Джекил и мистер Хайд.

Даша кивнула, она помнила эту историю, подслушанную ею когда-то. Помнила и сюжет Стивенсона, о враче, разделившем себя на хорошее и дурное «я». И о том, как дурное «я» отправилось убивать людей на улицах Лондона.

– А что ты об этом думаешь? – Даша достала из кармана набросок, украденный ими у Мистрисс. – Разве это не сатанизм? – спросила она осторожно.

– Ух ты, он сохранился? – пришла в непонятное восхищение Маша. – Я читала о нем… Вот и еще один христианский сюжет. Это часть триптиха, который он рисовал в Одессе. Христос у гроба Тамары.

– У гроба Тамары?

– Весьма нестандартно! Особенно бутылка на столике… Хотя, когда Врубель рисовал Гамлета и Офелию, он тоже поместил их в современную мещанскую квартиру с безделушками.

– Черт с ней с бутылкой… Какая Тамара?.. Это же Врубель лежит!

– Согласна, они чем-то похожи, – Маша достала из нагрудного кармана рубахи мобильный, подключилась к всемирной сети и мгновенно нашла нужное ей изображение.

 – Вот более поздний вариант «Тамары в гробу». Сама посмотри! – ткнула она пальцем в картинку.

Чуб вгляделась в лицо мертвой княжны. Рядом очень кстати всплыл портрет юного, еще безусого Врубеля.

Одно лицо!

– Он считал себя Тамарой? – Чуб была готова вернуться к голубой версии.

– Раз Демона он списал с Кылыны, логично, что Тамару он интуитивно писал с себя.

Ведь Тамару погубила любовь к Демону, – сказала Маша, восторженно разглядывая предоставленный Дашей карандашный набросок. – Но ты увидала самое главное. Раз Тамара – это он сам, нарисовав Христа, который молится о спасении души Тамары, он мечтал и о спасении собственной души… Ведь в конце поэмы Лермонтова душа Тамары отвергает Демона и улетает на небо с ангелом!

– Это не Христос молится Врубелю… – вскрикнула Даша.