Под грязью пустота

Краб похлопал Гаврилина по плечу и обернулся к Кириллу:

– Займитесь пальчиками. Молоток в углу. И принесите кто-нибудь тряпку – мастерам утереться.

Гаврилин сглотнул.

– Ты что-то побледнел, – сказал Краб.

Удержаться, подумал Гаврилин. Удержаться.

Отошедший в угол комнаты Нолик вернулся, раздался звук удара, глухой и какой-то скользкий.

– Точнее бей, фраер!

Удар и хруст, как по ветке возле костра.

Еще удар. И не прекращающийся клокочущий звук хохота. Невнятный и от того еще более жуткий.

– Да он же все равно ничего не чувствует! – сказал Гаврилин.

– А это и не важно, – Краб положил руку на плечо Гаврилину, – важно что ты все это чувствуешь. Знаешь, раньше для принцев всяких держали мальчиков для битья. Этих мальчиков били за проступки принцев. И на принцев это сильно действовало. Ты у нас принц?

– Ублюдок.

– Может быть. А ты мне больше ничего не хочешь сказать?

– Сволочь.

– Ногу! – сказал Краб, и через секунду кость громко хрустнула от удара молотка.

– Я это был, в кабаке, оставьте его в покое!

– Кто был с тобой? – спросил Краб.

– Я это был… Я… Я… – стены подвала стремительно раздвинулись, полыхнули черным огнем.

… – я это был, – прошептал Гаврилин.

Он уже не сидел на стуле, щекой он ощущал шершавый бетон, медленно подползала к мозгу боль от ран и от ушибленного лица.

Он упал в обморок. Как последняя девчонка. Как…

– Воды принесите ведерко, – голос Краба откуда то издалека, – вы пока отдохните, ребята.

Краем глаза Гаврилин заметил, как два силуэта выпрямились и отошли к двери.

Краб тоже вышел из подвала.

Гаврилин перевернулся на живот, резануло в боку, но Гаврилин сдержал стон. Нельзя ему сейчас привлекать к себе внимание.

Тошно. Гаврилин пополз. Медленно, чертовски медленно. Успеть.

Рука скользнула по крови. Держаться!

Музыкант был жив. Гаврилин мельком глянул на шевелящиеся губы и тут же отвел взгляд.

Не вышло с глазиком, сказал Краб. Сволочь.

Сволочь.

Молоток они оставили. Оставили инструмент на рабочем месте.

Гаврилин встал на колени, взял в руки молоток. Увесистый кусок металла на крепкой деревянной ручке.

Музыкант что-то прошептал, совершенно невнятно из-за сломанной челюсти и крови.

Гаврилин наклонился к самому его лицу.

– … всех… у… убьет… всех… – он так и не понял услышал это или только примерещилось.

Успеть. Больше он не выдержит. Гаврилин напрягся, попытался набрать в легкие воздуха, но ребра обожгло огнем.