Завтрашний взрыв

Ордынец слегка удивился этому обстоятельству, поскольку большинство русских, даже немощных на вид, вели себя совсем иначе. А этот был молодой и здоровый. Толмач еще раз огрел пленного нагайкой и спросил грозно:

– Кто ты есть таков? Как ты посмел загородить дорогу войску непобедимого хана, который пришел забрать земли у вашего ничтожного трусливого царя?

– Нет, нет! Что ты, что ты, витязь! Я не загораживал, я случайно оказался на пути ваших воинов! – захлебываясь, запричитал мужик. – Я просто ехал… Я простой крестьянин… Я здесь живу!

– Как твое имя? Где твоя деревня?

– Псырем меня кличут, господин.

А село-то тут, недалече, за леском, – мужик, забыв, что он связан, попытался было показать рукой, но не смог, и, подобострастно изогнувшись всем телом, вытянув голову, изобразил из себя дорожный указатель.

Ордынец резко дернул мужика за ворот рубахи, в упор уставился ему в глаза страшным немигающим взглядом и задал главный вопрос:

– Богатая ли твоя деревня? Сколько в ней людей?

– Богатая, богатая! – с радостной готовностью затараторил мужик.

 – Почитай, сотня дворов! Я и сам-то человек не маленький, в подручных у самого видного нашего селянина, Никифора, состоял. Так у него вообще не дом – хоромы, сундуки да закрома полны-полнехоньки! Покуда он жив был, так в соседнем городке еще две лавки держал!

– Так этот достойный человек умер? – возмущенно воскликнул ордынец, словно собираясь обвинить Псыря в смерти богатея и попытке лишить доблестных ханских воинов их законной добычи.

– Умер, – скорбно покачал головой Псырь, не уловивший подтекста, прозвучавшего в вопросе. – Царство ему небесное! Неведомыми злодеями убит.

– А хоромы, а сундуки, добро все где? – свирепо рявкнул толмач, близко к сердцу принявший ухудшение криминогенной обстановки в русских селах.

Глаза Псыря забегали, он на секунду смешался, но затем произнес:

– Так где ж ему быть, витязь, все в целости и сохранности, у вдовы и детишек.

Разумеется, сей достойный друг покойного богатея не стал сообщать проклятым басурманам о том, что вокруг наследства Никифора завязалась жуткая свара, и что прихвостни, много лет ползавшие перед богатеем на брюхе, попытались каждый отхватить по куску у беспомощной вдовы и малолетних сирот.

Кстати, добро, которое Псырь вез на телеге в безопасное, по его мнению, место, как раз и являлось частью того самого наследства, которую он обманом и хитростью присвоил себе.