В горах Тигровых

Погиб.

– Тятя, а ты веришь, что Пугачев был Петром Федоровичем? Веришь ли в то, что он жив и ходит средь народа?

– Нет. Пугачев был солдатом, мужиком, атаманом, но не царем. Народ хотел видеть в нем царя мужицкого, вот и набросил на себя личину царя.

– Так пошто же ты подбиваешь народ, что жив царь, что надо ждать бунта?

– А пото, что люду нужен посох, надея, чтобы дух его не охлял, душа зло копила.

– Тогда поделом мы здесь сидим.

Горбун принес еду, значит, прошел еще один день. Поставил чашки, подсвечивая фонарем, тихо заговорил:

– Немец дал указ убить вас.

Убить и тела бросить в шахту. Заводские остановили завод. Затевают драчку. Но он им сказал, что вы убежали, потому не может выдать вас заводским. Даже обещал понятым, что приведет их сюда. Я должен прибрать гнилые кости, чуть угоить темницу. Такое впервые случается, когда управляющий хочет показать темницу. Знать, припекло. На завод пришел заказ – лить множество пушек, бунт тому помеха. Ловят Ермилу, но его прячет народ.

– Так, видно, богу угодно, – истово перекрестился Андрей.

– Цыц! Вогодух! «Богу угодно». Говорит человек, а ты молчи. Кто нас будет убивать?

– Как всегда – я.

– Ты? – удивился Феодосий. – Мал сокол, но тетерку бьет. Мы на цепях, чего же не убить. Счас аль чуток погодишь, пока мы помолимся?

– Я вас выведу из подземелья. Я дал богу обет, после того как меня заставили убить бабу, что больше никого не убью. Душу после того надорвал. А красивущая была, и не обсказать. Немец мне верит – больше, чем себе, знает – приказ выполню.

А бунт все же будет. На земле, ежли вы заметили, что капели нет, стоит страшная сушь. Будет большой мор, много будет бунтовать народ.

– Добре, значит, квашня забродит?

– Должно.

– А когда тесто пойдет через край?

– Со дня на день. Повертайтесь, цепи отомкну. Уходим тотчас же. Прознают, то сгинем. – Ты снова вернешься к немцу?

– Да, чтобыть вот таких бедолаг, как вы, спасать.

– Пошто же сразу не помог бежать?

– Такое дело, – замялся горбун. – Шибко уж красивущ Андрей-то.

Зависть душу заполонила. Его может каждая полюбить, а меня кто? То-то, – с надрывом заговорил горбун. – Хотел видеть его смерть, на костях его постоять ногами, был, мол, красив, а вот я топчу твои кости. Бог сподобил меня, отвел лихую зависть, а потом, обет, данный богу, надо сполнять. Пошли, нечего тут сусоли разводить.

Снова вел их горбун по гулкому подземелью. Это были старые шахты, местами завалены, но горбун обходил завалы, дорогу знал.