В горах Тигровых

Митяй выхватил ее из куста, шепнул мальцу:

– Сбегай принеси просмоленную веревку, мы ей счас комедь устроим.

Привязали к лапкам кусок веревки, подожгли и под свист, улюлюканье отпустили сороку. И понесла она за собой огонь, понесла пламя. До такого мог додуматься тоже только Митяй. Кругом сушь, одной искры хватит, чтобы сжечь всю округу.

– Ехать надо, – доказывал Феодосий – Терять нам нече.

– Нищему пожар не страшен, подпоясался и пошел дальше.

– А наших сопляков с собой возьмем али здесь оставим? – похохатывает Харитинья, не верит она в эти задумки.

Осиновского мужика сковырнуть с места, от своей земли оторвать? Нет. Вперед Кама вспять потечет, чем пермяк свой угол оставит.

– Коров тоже с собой возьмем, привяжем к хвостам сено и пошли искать то царство, – улыбается Меланья.

– Нишкни! – насупился Феодосий.

– Да подите вы, пустомели. Затеяли пустое, людям мозга засоряете, – отмахнулась от мужа Меланья.

Харитинья знала мечту Ивана – разбогатеть. Но не получалось: ловил рыбу – прогорел, плавил лес – денег не прибавилось, а на углежогстве и вовсе нищим стал.

Ведь копейка к копейке липнет, а рубль к рублю, а у Ивана все богатство, что полон дом детворы. Вот если бы Иван вышел на разбойную дорогу, как это сделал когда-то Фома, то можно было бы и разбогатеть. Честный человек богачом не станет: либо разбой, либо обман. А у Ивана – душа чижика, не приемлет разбоя, а обмана с детства не терпел. Такому не разбогатеть.

– Меланья, ты не серди меня, я ить правда той землей живу в думах и во снах.

– Ну и живи, без нас-то вы все равно не трекнетесь. Мелете языками, как псы хвостами, – бросила Харитинья и прилегла на сено.

– А как ты, Марфа, про то думаешь? Ты голова семьи, Митяй… – Феодосий не договорил, поперхнулся, глаза полезли из орбит, вскочил, закричал: – Караул! Горим!

Что ни говори, а веселущий человек Митяй. Даже когда сорока села на первый стог, с горящей веревкой за хвостом, он вместе с мальчишками хохотал, приседая на журавлиных ногах, бил себя по бедрам.

Только дикий крик Феодосия оборвал его смех и хохот.

Сорока сорвалась с пылающего стога, полетела на другой стог. А стога выстроились рядком возле леска, знай поджигай. А их тринадцать.

И загудел огонь, заревели люди, заржали кони. Тугое пламя метнулось в небо, туда же искры, черный дым. К стогам на двадцать сажен не подступишься. Те, что уже горят, – не спасти. Надо спасать остальные стога.