В горах Тигровых

Остановились друг против друга, Никита усмехнулся и сказал:

– Ваше благородие, вы чего полошите народ? Это дело церковное, а не гражданское. И другое: как вы стоите перед георгиевским кавалером? Устав забыли? Молчать! Мне сам царь-государь первым честь отдавал, пошто же ты не делаешь того же? Во фрунт!

Урядник опешил, откачнулся назад. Неумело вскинул руку к козырьку фуражки, левую положил на саблю, расправил грудь, правда впалую, и пошел мимо Никиты строевым шагом, люди расступились.

– Ножку!! Ножку тяни! Брюхо подбери! Грудь держи колесом!

Сельчане и рты раскрыли, глаза навыкат.

Отдать честь мужику, такого еще на их веку не было. Тишина, строевой шаг урядника – и враз хохот, улюлюканье, победные крики, свист мальчишек. Урядник сбился с ноги, затрусил домой. Оглянулся, погрозил кулаком толпе, юркнул в калитку.

Зубин и Мякинин не стали ждать развязки, мышатами сиганули за угол церкви, убежали. Буря пронеслась. Никита отвел бурю. Шагнул к брату, обнялись, по-мужицки расцеловались. Никита спросил:

– Скажи по чести, сожгли бы аль только попугали?

– Сожгли бы, – выдохнул Феодосий.

 – Сколько бы ни махались поленьями, а нас бы скрутили. А нет, то кто-то бы почил в бозе.

– Свиделись. Веди в дом, братуха. Соскучился по дому – спасу нет.

Обрел дар речи и Митяй, прокричал:

– Дурни, кого хотели спалить? Митяя? А вот вам!.. – Показал кукиш толпе.

Сельчане облегченно захохотали. И верно, дурни – Митяя могли бы сжечь под запарку.

За Феодосием пошли друзья. Ефим хотел было увернуться, но Марфа схватила его, как котенка, за шиворот и повела на подворье Силовых.

Вошли во двор. Марфа подвела Ефима к Феодосию, рыкнула:

– Пади в ноги! В ноги, пес бузой! Слезно проси прощения за облыжность и недоумие.

– Да уж каюсь, но ить Феодосий… Он отрекся от бога!

– Молчи! Веру у тебя в бога никто не отнял, но за-ради нее друга в огонь, можно и самому там очутиться! – гремела Марфа. – Сжег бы наших, то и тебе бы не жить.

– То так, от бога можно отречься, но вслух об этом говорить нельзя, знай это, брат.

Почти каждый солдат ненавидит царя, но об этом тоже молчит. Даже близкому другу не говорит.

– Отпусти ты его, Марфа, оба мы с ним хороши, – устало проговорил Феодосий. – Садись, Ефим, прощен, чего же тебе еще надо! Садись же!

– Да уж сяду, но вы простите меня, бога ради! Все это от лукавого.

Сели на бревна. Никита заговорил:

– Прошел я много пешки, много видел, не сладка ваша жизнь, но и солдатская не лучше.