Братство Революционного Декаданса (БРеД)

Культуру агрессивную, расползающуюся мазутными пятнами, что убивают все истинно живое. Стоит расслабиться, отвлечься на век-другой, и не заметишь, как твоя Взвесь осядет мутным илом. Носители прежних культурных ценностей вдруг становятся мамонтами – их время ушло. Но между ними, мамонтами, возникает некая взаимосвязь, братство. Это братство – последний бастион, который противостоит революции амеб, агрессии культурного упадка.

Одинокий путник замер на берегу болота. С тоской обозрел непроходимые массивы бурой, поросшей мхом жижи и задался триадой онтологически неизбежных вопросов.

Могу ли? Хочу ли? Должен ли? Постоял, подумал, отбросил сомнения и дал сам себе ответы. Должен, могу и хочу. Ведь тот, кто сказал «хочу», уже задумался о «могу», а далее только один путь – в исключительное «должен».

Вновь и вновь спускаются Наги на самое Дно, вновь и вновь воспаряют Драконы к самому Небу, чтобы сохранить эту Взвесь от многочисленных волеизъявлений, таких ярких, таких заводных, таких манящих и таких безответственных.

Много вопросов, мало ответов: задавший вопрос пробудил в себе Дракона, ответивший на вопрос – погубил его. Не будем губить Дракона? Не будем. Тем более, уже стучат каблучки судьбы…

ПОНЕДЕЛЬНИК

1

Каблучки размеренно стучали по паркету. Этот стук был слышен на другом конце длинного коридора, он пронзал тишину девятого этажа офисного здания. На этаже работало множество людей, но все они прятались за тяжелыми, звукоизолированными дверями студий, над каждой из которых пылали электрические мантры: «Тихо! Идет вещание!» или «Тихо! Идет запись!».

Поэтому коридор был пуст и целомудренно тих в те минуты, когда паркет оживал и начинал благодарно откликаться на точечные удары металлических набоек.

Случалось это ежедневно: каблучки начинали стучать без двух минут девять – цок-цок, и секундная стрелка больших настенных часов, стилизованных под уробороса, змея-поедателя собственного хвоста, перескакивала на одно деление.

Два удара по паркету – и еще одна Вселенная сжималась в компактную секунду, секунда же уходила в вечность, архивировалась и становилась пленницей Тамаса.

В эти две минуты директор замирал, околдованный и беспомощный, – директор мог лишь ждать, затаив дыхание, отставив чашку ароматного кофе, – ждать приближения этого неумолимого «цок-цок». Сто двадцать секунд, двести сорок шагов.