За бортом рая

Дело в том, что вчера, сгорая от страсти на той узкой кровати, он беспрерывно признавался ей в любви и без устали шептал, что увезет ее на край света. Он был так решителен, так храбр и так хорош! И он мог бы увезти ее, но только через силу. Через силу, потому что Таня не хотела никаких перемен. Она была бесчувственной, расчетливой королевой, для которой лишь положение и деньги имеют значение. Она была готова признать свою зависимость от роскоши, лишь бы все оставалось как было и лишь бы никто не покушался на ее место под солнцем.

Таня выпрямилась, сжала губы и поднялась. «Никто не будет мне мешать, – говорил ее непроницаемый, стеклянный взгляд. – И никто никогда ничего не узнает».

Девушка подошла к гардеробному шкафу и достала оттуда любимое и самое неординарное платье (бирюзовое, с одной толстой атласной бретелькой). Она надела его на белое тело и вскоре покинула каюту. Таня намеревалась сделать вид, что на этом теплоходе она не знает никого, кроме Роговых.

Василий и его мать ждали Таню на главной палубе, и там же, в толпе, она увидела медовое лицо Леонида.

Молодой человек подмигнул ей. Но Таня с откровенным равнодушием отвернулась. Лёня не окликнул ее – наверное, подумал, что девушка намеренно избегает его. Вчера, однако, он намекал ей, что она могла бы познакомить его со своим мужем. Зачем? Для того, чтобы тот наладил его жизнь? Таня сказала, что подумает, но на самом деле она не собиралась этого делать. Лёня должен был исчезнуть из ее жизни, едва закончится этот круиз. С такими мыслями Таня в сопровождении Василия и его суетливой мамочки очутилась на берегу Казани – города, который привлекал ее еще меньше, чем все другие российские города.

Казань была большой и маленькой одновременно. Большой, потому что рядом с теплоходом ее берега казались бесконечными и потому что ее панорамы были оживленны и туманны, подобно московским. А маленькой Казань была тогда, когда идешь по узким центральным улочкам или когда стоишь на Спасской площади и не видишь вокруг себя домов выше трех этажей… Таня чувствовала этот город в те моменты, когда и мыслями, и душой была рядом с мужем.

Она даже запомнила кое-что из монолога экскурсовода, но все же это был не ее город и ничто не могло так волновать ее сердце, как холодная столица.

А на Москву яркие краски ложились неохотно. Серости и межсезонной грязи в столице было значительно больше, чем здесь. Но Тане было все равно, ибо только в Москве она чувствовала себя защищенной. Только там она была в своей тарелке.