На рубежах южных (сборник)

Пробудился он от того, что кто-то осторожно звенел посудой. Было уже светло. Через чуть приоткрытые веки наказной увидел молодую статную женщину.

«Жена Кравчины! – догадался Котляревский. – Анна, кажется».

Не открывая полностью глаз, наказной любовался красотой казачки.

«Ну и красавица! Королевна!»

Казачка кого-то напоминала атаману. Котляревский еще окинул ее взглядом и вдруг вспомнил. Лет двадцать тому назад, под Варшавой, судьба забросила его к одному польскому пану, у которого была красавица дочь, Людвига.

«До чего же эта казачка похожа на Людвигу!» – подумал Котляревский.

Старое нахлынуло, резбередило душу…

«Людвига-Анна… Анна-Людвига», – мелькало в голове.

«Это не Людвига, это Анна, жена Кравчины», – отгонял атаман навязчивую мысль.

А глаза атамана уже ощупывали казачку – всю, с ног до головы.

Анна обошла стол и стала совсем рядом с ним, складывая грязную посуду на большое глиняное блюдо.

– Анна, – тихо окликнул Котляревский.

Она вздрогнула, повернулась к нему.

– А Григорий Дмитрич дома?

– Ушел куда-то. – И тут же виновато добавила: – Разбудила я вас? Хотела тихо…

– Нет, Аннушка, я уже не сплю давно, тобой любуюсь. – Котляревский взял ее за руку, силой притянул к себе. – Сядь!

Анна неловко отталкивала его.

– Ой, что вы!

– Расскажи мне, отчего невеселая такая?

А цепкие руки уже клонили Анну к подушке.

– Пустите! – рванулась она.

Но он уже целовал ее губы, лицо, все шептал: «Анна, Анна-Людвига»…

Они не заметили, как в приоткрытую дверь заглянуло искаженное гневом лицо Кравчины.

Анна не видела, как уезжал наказной, не слышала, как поздравил он хмурого Кравчину с производством в хорунжие.

Анна забилась в темном углу сарая, дала волю слезам.

В сарае едко пахло прелью, кони, отфыркиваясь, жевали овес, нетерпеливо перебирали копытами.

Анна лежала ничком. Плечи мелко вздрагивали. Она не слышала, как в сарай вошел Григорий, всматриваясь в темноту, и снял с колка связанные вчетверо ременные вожжи.

Бил он молча, с остервенением. Бил, пока она, обессиленная от боли и крика, не затихла в беспамятстве. Только тогда, повесив вожжи, вышел.

Анна очнулась от того, что кто-то горячим, шершавым языком лизал ей лицо. Не открывая глаз, протянула руку, погладила мохнатую спину собаки. Подумала: «Собака и та жалость имеет».

Пересиливая боль, со стоном села, провела ладонью по изорванной в клочья кофте. Рука стала липкой от крови.