Время просить прощения

А убьют тут, в лесу, кому польза будет?

– Русский, оружие на землю! – на очень корявом языке проговорил один из немцев.

Когда я вышел, почти сразу наткнулся на мотоцикл с коляской и троих немцев на нем. Я задрал руки вверх и начал просить, чтобы солдаты меня не убивали.

– Нету, нету у меня ничего, я сдаюсь! – вопил я.

Один из немцев, тот, что сидел сзади за водителем, слез и подбежал ко мне. Был он не сильно старше меня, скорее всего, худой, жилистый, лицо обычное, только сейчас то ли злое, то ли он сам опасается меня.

Видно, что он настороже. Главное – не злить их.

Грубо пихнув меня винтовкой в живот, не больно, но неприятно, немец быстро обыскал карманы, не переставая смотреть в сторону кустов.

– Где твои друзья?

Как же плохо он говорит, через слово понимаю.

– Там, убежали они, да и не друзья они мне. Я никого из них не знаю, в лесу встретились, ничего плохого я не делал…

– Большевик?

– Кто, я? – с удивлением спросил я, делая честные глаза. – Да вы что? Я их терпеть не могу! Меня заставили на войну пойти, я не хотел…

– Вы, русские, все большевики.

Иди туда! – Мне указали в сторону кустов.

– Зачем? – не понимал я.

– Эрих, что ты ему сказал? – донеслось до меня.

Блин, я немецкий, что ли, знаю? Вроде не учил никогда. Английский – да, причем говорю на нем неплохо, а вот дойч никогда не знал.

– Ничего, надо его пристрелить тут, да и все.

– Может, он что-то знает?

Я стоял в ступоре, не зная, что мне делать. Шок? Нет, я просто дар речи потерял и двигаться не мог, словно прирос.

Как это, пристрелить? Кого, меня? А за что? Разве можно вот так, без всякой выгоды, пользы обычного человека расстрелять?

– Да что он может знать? Обычный колхозник, как и вся их армия. Возиться еще с ним тут. До ближайшего сборного пункта двадцать километров, мы туда только к вечеру доберемся, а я есть хочу.

– Ты всегда хочешь есть, – заржали солдаты.

Наконец меня отпустил ступор, и я бросился на землю, на коленках пытался подойти к фрицу с винтовкой, но тот, замахнувшись, со всей дури влепил мне прикладом в грудь.

На его лице было такое пренебрежение, даже, я бы сказал, брезгливость по отношению ко мне, что я почувствовал себя каким-то нищим, просящим кусок хлеба. Забыв, как дышать, я корчился на обочине, а фрицы ржали надо мной. Решив просто лежать и показывать, что мне очень больно, а так и было, я продолжал корчиться. Выстрел раздался неожиданно, я даже испугаться не успел, ибо не видел, как стреляли.