О маленькой птице размерами с остров

Мой Моисей тоже был весел, в особенности от того путешествия что нам удалось пройти. Он все говорил о том, что хочет странствовать, я смеялся, надеясь, что у него это пройдет. Шло время и стал он уже старше тебя, совсем старше, окреп, мне показалось, что он уже и забыл свои детские мечтания. Увы, для меня, это было не так. Он сказал мне однажды – « я живу в целом мире, а вижу перед собой лишь клочок земли, мир создан таким большим, чтобы увидеть его». Я долго спорил с ним и не хотел отпускать, а когда понял что он все же уйдет, посмел отречься от него и сильно обругал.

Уже спустя первые десять шагов его, я заплакал. Во второй раз в своей жизни. … Я хочу, чтобы, когда он вернется, пусть не буду я жив, он увидит мое прощение. Напиши его для меня.

– Так как же зовут вас? – спросил Каин после огромной паузы, едва ли находя, что сказать в ответ.

– Зовут меня Ир, – ответил старик.

– Одному бывает совсем одиноко, – выразился Каин.

– Что же и ты одинок? – спросил старик Ир.

– Нет, хоть я и действительно один.

Со мной всегда один странник, который говорит со мной из книги, – ответил Каин.

– Это интересно, – удивившись, сказал Ир.

– Была одна и со мной история, та, что совсем поменяла меня. Стал совсем как ваш сын. До того она подействовала на меня. Наверное, изменила даже…

– Эх, мой сын

– А вы знаете, чтобы ответил вашему сыну тот странник, что говорит со мной из книги?

– Так что же?

– « Я хотел бы не знать того мира, что увидел объехав весь свет, я хотел бы чтоб он навсегда оставался на картинках в мечтах».

Не верь всему свету сквозь каменный слой

Любому предмету, срезая объедки долой

По алому цвету роз красных на небе не жди

Пропой всему свету сам только туда не ходи

Да здравствует Царь наш великий Давид! Да вознегодуют прочие цари и владыки, народ священный обрел свой город.

Битвы не случилось, защитники пали, будто вовсе их ни когда здесь и не было. Единственным знаком войны послужили кровь и пожары, как и во всех войнах, во все времена.

Поверженных забыли, уцелевшие бежали, и остался один лишь человек во всем Шалеме, не праздновавший, но и не умерщвленный. Он сидел один посреди вымощенной площади, поджав ноги под себя, его тело мертвым грузом давило к земле, вместе с головою, так и не упавшей, но склоненной к груди. По пояс голый, этот мужчина сидел без рубахи, весь залитый кровью, вряд ли бы его узнал кто-то, если б видел до этого. Одно лишь понять в нем было можно, он не искал сторон.