Сержант и капитан

У меня не меланхолия, а временная депрессия, вызванная алкоголем и одиночеством. И я ее сейчас разгоняю.

– Одна хреновня, – констатировала главная фигура и спросила: – Мож, нальешь от щедрот душевных, раз сам мучаешься?

– А вы кто?

– А мы – павшие дальше некуда и всеми презираемые.

– За такое изложение просьбы вы заслуживаете удовлетворения ваших чаяний. – Никита спрыгнул с качелей, подошел к боязливо отпрянувшим фигурам и протянул главному деньги. – Только, чур, уговор. Пить будем вместе и не на улице.

Вы здесь все знаете, ищите двор или подвал. Расскажете, как жизнь московская протекала без меня.

– Идет. – Главный бомж с достоинством принял деньги и передал их своей шестерке:

– Тырич, ждем здесь. На все бери, и закуски не забудь человеческой, денег, чай, дали нормально. Не одни употреблять будем, с уважительным человеком. И хоть рубль попробуй затырить, тут я тебе твою кличку не прощу.

– Обижаешь, Карандыч, что я, без понятий совсем, что ли. Ждите ровно пять секунд.

Невысокий, похожий на разжалованного товароведа Тырич снял порванный твидовый пиджак, остался в довольно приличной синей джинсовой рубашке, достал из кармана аккуратно сложенный пластиковый пакет, стряхнул слишком заметную нищету и принял вид среднестатистического покупателя.

Никита в слабом фонарном свете попробовал рассмотреть бомжовского атамана. Ростом выше среднего, не старый еще, на удивление, относительно чисто выбритый. Мутные глаза хитро блестят из-под натянутой ниже бровей бейсболки с надписью CNN international.

Атаман тоже рассматривал Никиту, потом спросил:

– Где ж ты, парень, время проводил? На казенных харчах?

– Промахнулся.

– О! Понял! Ветеран! Был на той стороне добра и зла. Воевал и горд собой!

Никита взял главного за шкирку:

– Закрой свой рот и делай, что обещал, а не то я разозлюсь.

Атаман присмирел и сказал рассудительно, четко и красиво выговаривая слова:

– Вы, молодой человек, меня неправильно поняли, я вовсе не хотел вас обидеть. Необходимость по ряду обстоятельств общаться с людьми низкого положения испортила мои манеры совершенно непростительнейшим образом.

Когда-то я был совсем другим человеком, многие из нас были другими.

Он многозначительно поднял палец к темному небу. Никита и раньше общался с подобной публикой, и сейчас ему как раз захотелось послушать псевдоумные сермяжные разговоры этих опустившихся, вечно пьяных и немытых философов. К тому же вдруг отчаянно захотелось позвонить Даше.