Метро

Пустовалов вспомнил, что обезьяны в минуту опасности тоже хватаются друг за друга. Интересно, какую опасность они сейчас ощущают? В отличие от странного звука, этот вопль Пустовалова совсем не беспокоил.

Сам Пустовалов натолкнулся на Катерину, почувствовав ее упругое тело, резковатый запах лайма и мохито. Дешевый «кельвин кляйн», но это конечно лучше запаха крысиного дерьма и перегара из пасти гориллы, которую, как он понял по обрывкам разговоров, звали Иваном.

– Ты живешь в этом районе? – спросил он, убирая руки с ее поясницы.

– Жила, – ответила девушка с театральной обреченностью.

– На Площади Ильича есть переход?

– Да, на Римскую.

– Где именно?

– В смысле, «где»?

Девушка повернула голову вполоборота. В полумраке ее профиль выглядел обворожительным: упругая гладкая кожа, чуть приподнятый «женский» нос, сверкающие от возбуждения скулы. Пустовалов любил красивых женщин. Он, разумеется, избегал длительных связей и девушек выбирал из числа небогатых студенток. И эта явно не избалованная деньгами девочка со смазливым лицом и первоклассной фигурой вполне могла бы стать одной из его подруг на одну ночь.

Где-то впереди шла еще одна худая девчонка, она, конечно, не обладала таким зарядом сексуальности, но в чертах ее лица таилось нечто возвышенное. Что-то такое, чего прежде он никогда не встречал. Вот только казалось, будто мрачное выражение лица притупляло ее красоту, как глыба льда притупляет свет.

– Я имею в виду, где он на станции?

Девушка призадумалась.

– Он… вроде бы в центре.

– Справа или слева?

– Что?

– От нас справа или слева?

– По-моему слева, я точно не помню, а… это имеет значение?

Пустовалов не ответил и девушка добавила:

– Там сложные выходы наверху. Я в них вечно путаюсь.

– Наверху платформа «Серп и Молот», – подхватил Ромик. – Куча переходов и настоящий вавилон.

– Но это же неважно? – спросила девушка вполголоса, обращаясь к Пустовалову. – Главное выбраться отсюда?

Пустовалов смотрел на девушку.

Он больше других понимал ее состояние, для этого даже необязательно слышать обеспокоенность в ее голосе. Чувство дискомфорта, вызванного резкой сменой обстановки, перерастающего в страх. Плюс этот…

– Вы слышали?! Только что!

Пустовалов слышал. Не тот самый звук, какой-то новый. Тяжелый металлический грохот, но очень далекий – как будто на другом краю Москвы рухнуло колесо обозрения.

– Что это?

– Хрен его знает.

– Апокалипсис! – воскликнул Ромик.