Рецидивистка (сборник)

Надела, чтобы лучше видно было, эту шляпу на голову и пошла невозмутимо мимо кассы. Они не заметили. Тогда я взяла ее и на манекен, который тут же стоял, надела. Вот тогда меня и схватили.

– Погодите… Объясните мне, все же зачем вы это сделали?

– Ну как зачем. Зима скоро. Пора в зону возвращаться, там забот никаких. Все за тебя решают. Одевают, кормят. А что мне еще надо, старому одинокому человеку. Так что виновата, сынок, виновата я и готова отвечать за эту кражу по всей строгости советских законов.

– Да… Интересно.

Очень интересно получается… – лукаво улыбнувшись и кашлянув, протянул Владимир Данилович. – А вы знаете, уважаемая Лидия Ивановна, – откинувшись в кресле и свысока глядя на Бредихину, продолжил Позняк, – если верить вашему признанию, в действиях-то ваших нет состава преступления.

– Это ж почему… Ведь я уже все признала…

– А потому, что хищение – это по нашему советскому закону незаконное изъятие в свою пользу или в пользу других лиц каких-либо материальных ценностей, но обязательно из корыстных мотивов.

А из вашего рассказа я эти корыстные мотивы и умысел на присвоение не усматриваю.

– Батюшки! Товарищ прокурор… Что ж это такое получается? Выходит, законы у нас какие-то не для людей…

– Эх, мать… При чем тут законы… Законы у нас вполне нормальные, и дело не в них, а в людях, которые их применяют. Так что я вас выслушал, теперь ознакомлюсь еще с материалами проверки и, если это действительно так, как вы говорите, скорее всего, отпущу, – прервал старушку Владимир Данилович и демонстративно открыл материалы проверки, лежащие у него на столе.

 – Живите на воле да глупостями больше не занимайтесь.

Глаза старушки налились слезами.

– Да как же нет, сынок? Как же умысла нет? И это никакие не глупости. Что же я ее так просто взяла, шляпу эту? От нечего делать? В беспамятстве?

– Может, и в беспамятстве. Возраст-то уже солидный…

– В том-то и дело, что возраст. Мне уже в автобус подняться нет сил. Раньше-то я все в автобусах чужое брала. Там никуда не денешься – сразу забирают.

А теперь не могу в туда залезть, скрип в костях появился, вот и пошла в универмаг. Пойми ты меня, дорогой человек, мне давно уже на воле делать нечего. Пропадаю я тут, в подъездах сплю. А в колонии мне хорошо. Я тебе уже говорила. Кормят, лечат, одевают. Опять же, подруги у меня там. А на свободе у меня никого, никому не нужна.

– Что, родных никого?

– В том-то и дело. Муж давно умер. Был сын, Тимофей, да уж нет его сколько лет.