Ведун поневоле

От былой, старческой слабости не осталось и следа – много ль с тобой?

– Три десятка неполных…

– Три десятка это еще по-Божески – дед Владимир истово перекрестился и добавил, – упокой души светлые воинов твоих, Господи, павших за веру православную! Ну, не стойте на пороге, проходите гости дорогие.

Долго уговаривать никого не пришлось. Вскоре, привычными маневрами многочисленный Небесный отряд скрылся во дворе, увлекая своей массой замешкавшегося меня в широкий двор, окружающий терем, с узких окон которого боязливо выглядывало многочисленное семейство старика и дворовая прислуга, преимущественно женского пола.

Пока я поднимался по каменным ступеням на первый этаж, я упустил часть разговора старика и воеводы. Когда, в хорошо освещенном помещении гостевой палаты, удобно растекшись по лавке, я чуть-чуть пришел в себя после недавних потрясений, я услышал, о чем два достойных мужа ведут речь, понимая, что мой приход в терем обсуждается ими живо, но полушёпотом, чтобы не привлечь излишнего внимания.

– … пусть отец и не веры православной, но мать… – о чем-то горячо настаивал Иван, осторожно взяв разозленного старика за широкий рукав его рубахи.

Владимир молчал, колко поглядывая на меня из-за густых ресниц, медленно пожевывая собственные губы за окладистой бородой, достигающей живота. Рука его при этом непроизвольно поглаживала рукоять длинного кинжала.

– Православная? – заметив мой встревоженный взгляд, Владимир улыбнулся, но чувствовалось, что это лишь необходимое притворство, – та мне все едино! – поспешил он резко оборвать щекотливую тему, – Ольга! – Крикнул он наверх в темноту витиеватой лестницы, – распорядись ужин подать уставшим дружинникам! Ну а вы, ребята, отдыхайте, сколько сможете.

Еще неизвестно, сколько ваш отдых продлиться – уже в полголоса добавил он последнюю фразу, не адресованную никому.

Дружина зашевелилась, вставая с лавок и ковров, богато покрывающих хорошо выструганный пол палаты, встречая нехитрые, но желанные яства, спускаемые сверху.

Мне отдохнуть не дал Иван, ловко выхватив за руку из толпы, приближающуюся к широкому и длинному дубовому столу, стоящему в середине помещения. Он, со смехом, чтобы замаскировать свои истинные намерения увел меня в темное помещение, нырнув в незаметную дверь в одной из стен.

– Гамаюн! – обратился он ко мне со всей горячностью, которую имел в своей душе, – послушай и запомни! На стены мы выйдем все.