Прометей каменный век

Зачем? Вы откладываете дела и засыпаете снова. Если бы вы могли спать вечно, вы бы спали. Но организм так не может. Вы просыпаетесь, но не открываете глаз. Вы не хотите. Вы не хотите даже разлеплять свои веки. Вы закрываетесь одеялом и пытаетесь заснуть снова. Вы уже проспали четырнадцать часов, и организм не может больше. Борьба становится мучительной. Вы открываете глаза и чувствуете боль.

В перерывах между сном и полусонным состоянием, я жалел себя, снова и снова проклиная свой выбор, связавший меня с космосом.

Я был единственным сыном обеспеченных родителей. Мой отец, Серов Сергей Николаевич, был потомственным военным, ракетчиком. Его военная часть в лесу за Красногорском входила в третье кольцо противоракетной обороны, чем папа гордился всю жизнь. Само собой, что он имел тесные контакты с Плесецком, с конструкторскими бюро и с детства прививал мне любовь к ракетам.

Но вопреки его ожиданиям, я выбрал профессию врача. Уже на пятом курсе, наслушавшись разговоров докторов в больницах, где у нас проходили практические занятия, решил, что не буду вкалывать на тридцать тысяч в месяц.

Так мой выбор и любовь отца к ракетам нашли общую канву, я выбрал редкую специальность – космическую медицину. После окончания института попал в центр подготовки космонавтов.

Моя мама, Янович Елена Анатольевна, была из семьи музыкантов, но сама выбрала специальность ветеринара и работала руководителем ветеринарной клиники «Доброе сердце». Я с детства часто бывал у нее на работе, мешая ей работать, Мне нравилось смотреть, как она лечат животных.

Благодаря отцу, отношение ко мне в центре подготовки космонавтов было лояльным. И когда Волков Иван Сергеевич, тридцатипятилетний врач, попал в автокатастрофу, переходя дорогу на красный свет, решение о выборе напарника Михаилу было принято в мою пользу. В пользу новичка, который всего два года назад переступил порог Центра. Не попади Волков под машину, не будь влияния моего отца, я бы сейчас на Земле занимался чем-нибудь, а не торчал бы на высоте четыреста километров на орбите над мертвой пустынной Землей.

Сегодня был третий или четвертый день после смерти Михаила, я просто не знал точнее. Вылез из «спальника» в очередной раз, чтобы сходить в туалет, и остановился. Мне послышался посторонний шорох.

«Галлюцинации… Скоро начнутся необратимые психологические расстройства», – поставил я себе диагноз.