Багровый мир. Часть 2

– Чего ты хмуришься?

– Да так, – Ниллок опустил оружие с плеча, снял кусок мяса с прута и надкусил. Он сел у почти остывшего костра, принявшись ворошить угли длинной палкой.

Среди взлетающего черного и красного пепла снова возникло желтое лицо Альвина, внимательно всматривающегося в глаза Дола.

– Тебе они не нравятся?

– Матрона святая, как же ты смердишь, – оттолкнул его парень. Тогда алхимик упал пятой точкой на пень рядом.

– Это я не нарочно.

Долерик сделал еще укус.

– Не такие они какие-то… – выдохнул он, морща лоб.

 – Отец говорил, у меня отвратительное чутье на людей. Что, если эти эльфы нам не друзья?

– Ты видел с каким огнем в очах говорила та девушка в фиолетовом платье? А маг, хоть и неприятный тип, но сразу же заинтересовался возможностью прикончить тирана, как и девчонка с мечами. Мертвец же не был разговорчив потому, что мертвец, думаю. Если они все вместе, то, уверен, их связывает общая цель. И она, как мы заметили, совпадает с нашей. Не волнуйся, Дол. Твой отец в тебя поверил, коль уж отпустил.

Да и я рядом. Если у тебя плохая чуйка – Альвин всегда готов подсказать, – он крякнул, хотя это должно было быть смешком.

Теонар сидел на поваленном дереве за лагерем, и со скучающим видом держал в руках длинное шершавое полено, терзаемое из стороны в сторону Собиком.

– Зачем ты пошла за мной? – не поворачиваясь к суккубу спросил он.

Глава 5. Эхо издалека

Мне снился сон: покрылись кровью небеса,

А воздух обратился полотном багряным,

На нем нарисовались черные леса,

Воскресли тени строем грозным, рьяным.

В руках безликих воинов совня,

Зерном взошли мечи из тел аспидных -

Вот-вот начнется страшная резня,

Вопьются жала в братьев безобидных.

И в воспаленной краске предрассветной

Под крик сцепившихся насыщенных фигур,

Под затихание молитвы безответной

Сольется с почвой несколько культур.

Кто заслужил, кто нет, не разбираясь,

Крыло скорбящей черной птицы унесет

Погибших в память, превращаясь

И в месть, и в опыт, поколений, что живет.

Гореть из последних сил. Именно это можно было сказать про широкую белую свечу, превратившуюся в глубокую купель, где над раскаленным прозрачным воском одиноко возвышался фитиль, пожираемый озорным танцующим огоньком.

День тянулся долго, кипящая в кабинете работа принуждала свечу неустанно служить своему призванию, кормить крохотный источник света, укорачиваясь, бесформенно стекая боками вниз, теряя прежнюю форму.