Мачо и Хлопушка

Не удивлюсь, если Лиманский даже придет на мои похороны, чтобы позлорадствовать!

Ну уж нет! Накося – выкуси! Я сама станцую ламбаду на твоем гробу! И даже крышку не проломлю! Потому что я похудею! Да! Я всем докажу, что я достойна жить на этой земле! Я буду счастливой!

Я верну тебя, Хлопушка!

8. Андрей

Я смотрю на дверь, за которой скрылась Хлопушкина, и кажется впервые ощущаю себя настоящим мудаком…

Похоже, что девчонка действительно не думала ничего из того, в чем я её только что обвинил… Одно дело, что меня раздражает её внешность, но совсем другое сказать, что она собирается в корыстных целях соблазнить начальника.

Это ж я практически прямо назвал её шл… девушкой легкого поведения.

Ой, да все они такие! Начиная с моей матери…

Я зажмуриваюсь и тру лоб, чтобы прогнать воспоминания, но поздно – они уже проникли в мою голову и картинки прошлого встают перед глазами одна за другой…

Мне пять лет, мама катает меня на качелях и загадывает веселые загадки. Мы смеёмся и придумываем разные небылицы.

Мой день рождения. Мне исполняется 6 лет. В доме большой праздник, много гостей, подарков, все меня поздравляют. А когда праздник заканчивается родители снова ссорятся. Я стараюсь не слушать их крики, закрывшись в комнате и накрыв голову одеялом. А через несколько дней мама уходит из дома. Отец не позволил мне с ней попрощаться, сказав, что она ушла в другую семью, выбрала жить с другим мужчиной, променяв нас на него. С тех пор я ненавижу свой день Рождения.

А еще через несколько дней отец привел в дом Клавдию Аркадьевну – Клотильду, как я называл её про себя. Няню. Эту мерзкую толстозадую стерву. Она запирала меня в комнате на целый день, выпуская в туалет по часам. Нет, не по моим биологическим, а по тому времени, которое она определила мне для отправления естественных нужд. Отцу пожаловаться я не мог. Он после ухода матери почти со мной не разговаривал, а если мы и общались, то все разговоры были в строгом тоне и сводились к тому, что Клотильда жаловалась на моё непослушание.

Я боялся её. Особенно тогда, когда мы оставались с ней дома вдвоем. Со мной она не разговаривала почти, а если отдавала какие-то приказы, то при этом наклонялась к моему лицу так близко, что мне видны были её пожелтевшие зубы и слюна из ее противного рта попадала мне на лицо. А потом она уходила из комнаты, виляя своим огромным задом. С тех пор я ненавижу толстых женщин.

Она прожила с нами 2 года.