Наша самая прекрасная трагедия

Из всех, только Гоголь сделал одну заметку за всё это время – две точки и кривую дугу под ними, выражавшими ни то добродушную усмешку, ни то злорадную ухмылку. Я стал читать, но не с бумаги, а исключительно из своей головы, как выступила первая группа, вторая, а затем, как докладчики и оппоненты поменялись местами. Похвалил каждого из них и символически раскритиковал. Сказал где знания одних были неполными, а где у других неточными и у кого их было больше всего – я знал всё это, не из-за того, что вслушивался в каждое их слово и уж тем более не потому, что понимал их, а по той причине, что интонации и выбираемые позы говорят о содержимом речи то, что слова сказать не способны.

Я приложил на эту работу весь свой словарный запас, но местами сам был неуверен в правильности своей речи. Если у кого и были сомнения насчёт моего происхождения, то после этого они моментально исчезли. Мне казалось, что вот-вот после следующего моего слова на задних партах начнут хохотать, а затем и вся аудитория вместе с преподавательницей снисходительно посмотрят на меня с улыбкой.

Но этого не произошло. Все понимали, что слышат, но ничем не выдали себя – наверное, смутились сами. Но это предало мне уверенности в себе. Последняя часть моей рецензии на выступление докладчиков и оппонентов получилась логичной и взвешенной. Впервые я произношу такую длинную речь и точно знаю: я выразил словами то, что хотел сказать, я сделал это на таком трудном и непонятном языке. Теперь, я ощущал, будто с самого рождения говорил на нём.

А Гоголь ответил на вопрос, на который не смогли ответить ни оппоненты, ни я сам. На этом его вклад заканчивался. Мы оценили работу обеих групп на высший бал – первым за знания, вторым за проделанную работу.

Мои предложения преподавательница внимательно выслушала и пронесла мимо ушей. Этого я так и не понял – зачем было меня спрашивать, как я оцениваю их работу, если моё мнение ни на что не могло повлиять? Девочка, стоявшая со мной и Гоголем, не сказала ни слова, а была своего рода талисманом, без которого не обходится ни одна хорошая команда – поэтому, она получила один и тот же бал наравне со мной и Гоголем, потевшими и работавшими головой языками – чуть ниже высшего.

Тот же бал получили почти все, кроме некоторых оппонентов, до него не дотянувших и лучшей докладчицы, единственной, кто заработал высший бал.

Как раз прозвенел звонок. Делать в этой аудитории и с этой преподавательницей нам теперь было нечего. Как же быстро развеиваются чары.