Жулик

Аборигены быстро потеряли ко мне интерес и звали просто: Москва. Часто просили: «Москва, приколи за Пугачеву! А правда, что Леонтьев пидор?» – и все в том же духе. Подобно Шахерезаде, я рассказывал притихшей камере городские новости. Когда истории иссякли, выдумывал их и чем бессовестнее врал, тем большим успехом пользовался.

В Краснодар прилетел отец, и мы встретились. Выглядел он разбитым. Называя суд чудовищной ошибкой, папа верил в апелляцию и восстановление справедливости. Обратно я возвращался с надеждой в светлое будущее, пакетом купленной отцом еды и зубной щеткой.

Деликатесы произвели должное впечатление, меня зауважали и пригласили в «семью». Так в тюрьме называют сообщество, объединенное идеей совместного поедания передач. В этом немало рационального. Еда в «одну харю» гарантирует драку, а то и поножовщину. У коллектива отнять кусок невозможно. Когда харчи съедены, ячейка тюремного бытия распадается и собирается в другом составе.

Общаясь в камере, я узнал, что не один сижу «ни за что». Дядя Жора, добродушный станичник, выходя из сельпо, взял по пьяни чужой велик и поехал на два года.

Другой колхозник спер мешок комбикорма и получил, как и я, три. Сталинский завет сажать за колоски исправно выполнялся и в наши дни.

Жизнь арестантская скучна и однообразна: две проверки, раздача баланды и часовое топтание на тюремной крыше. По выходным развлечения добавляли баня, борьба со вшами и обыск. При шмоне насельников выгоняли в коридор, ставили лицом к стене или, по настрою садистов, сажали на корточки с поднятыми руками.

В камеру входили вертухаи. Трусили вещи, молотками простукивали стены и решетки. Залезали, к радости зеков, в канализацию и, отыскав что-то запрещенное, охаживали бедолаг палками.

В хате сидело человек сорок. Обреченные на безделье люди толкались в проходе, курили или «терли» на нарах о ментовском произволе. «Базарить» надоедало, но кое-кому нравилось. Из них набирали братву. Братки следили за порядком и «гоняли коней», соединяя казематы «почтовой» связью.

Когда сверху били в стояк, им колотили в ответ и в дырку на крепкой нитке опускали маляву, кропаль с чаем или наркотой. «Коней гоняли» и по воздуху, соединяя корпуса «дорогой». Делали это виртуозно.

Поздно вечером, а чаще ночью, один из братков «гасил шнифт» – закрывал от надзирателя глазок камеры, другой лез на решетку и орал: «Ара, ара! Стрелу давай! Воздух гоню!» Надув прокуренные легкие, малец выстреливал из свернутых газет хлебный шарик с заделанной ниткой.