Дом последней надежды

– …и что вам пришлось покинуть его в поисках нового дома… и что дом этот милостью Императора был дарован…

– Милостью? – Хельги фыркнул. – Да этот узкоглазый карлик…

– Я не слышала этих слов. – Я коснулась бубенцов на нитках, и те зазвенели, отгоняя дурное.

– …запросил золото… и камни… и клыки морского зверя… он забрал почти все, что у нас было, за два островка и представил это высшею благодатью. Там до нас и птицы-то селиться брезговали!

Его возмущение было ярким и живым, а еще совершенно неподходящим для такого спокойного дела, каковым была чайная церемония.

И пусть нынешняя – лишь жалкое подобие истинной, но все же…

Я подняла чашу-тяван и, оценив чай – полупрозрачный, правильного золотистого оттенка, – подала ее Хельги. И он, вытащив из кармана шелковый платок, обернул им ладонь. Все же не настолько чужд он местных обычаев, как хочет показать…

– Еще говорят, что среди вас нет женщин…

– Мало, – уточнил Хельги, пригубив из чаши. Он прикрыл глаза, смакуя чай. – Эх, меду бы сюда… и цвету липового, и еще моя матушка выращивала травки… ваша правда, госпожа Иоко, наш островок был мал, но любим, что ветрами, что морем… его берега меняли цвет.

Белым-белы зимой, что пена морская… это снег ложился на землю и дома укрывал толстенною шубой… и даже сосны, что вырастали огромными, до самого неба… пусть море не примет меня, если лгу, и те становились белыми. У моей матушки была шаль из козьего пуха, легкая, как тот снег…

Он протер край чашки платком и вернул мне чашу.

– …весной остров становился красен.

Сосны гудели, зазывая в гости ветра, а из сараев выволакивали корабли. Женщины выходили смотреть, как их красят, а парни варили краску из местных ракушек, растирали камни… и выдували алый бисер, чтобы поднести той, которая по сердцу придется. Ваша правда, женщин у нас мало… матушка моя сказывала, что это из-за морской ведьмы… что она открыла остров Бьярни Криворотому, с которым и пришли тьеринги. Слово сказала, и поднялся остров из воды, встал посеред моря…

Чай был терпким.

И сладким, без сладости, но сам по себе.

Тишина.

И голос Хельги, в котором звучит такая знакомая мне нота тоски.

Моя сосна выросла из камня, и еще отец оградил крохотное деревце забором, чтоб не сломал его ветер. Я носила ему воду…

Не я, Иоко, но, кажется, мы становимся все ближе.

– Ведьма ревнива была… может, и вправду Бьярни обидел ее, а может, сама по себе… как знать… но сказала она слово, и все… перестали на Острове женщины родиться.