Драконья кровь

Вылетают на рассвете. Кружат. – Я потерла глаза. – Если хочешь, еще свожу.

– Хочу, – кивнул он. – Кофе будешь? Я еще яичницу пожарил.

– Буду. И кофе. И яичницу.

Вяло подумалось, что матушка пришла бы в ужас. Чтобы мужчина – и готовил? Невозможно такое. Впрочем, кофе оказался именно таким, как я люблю, горьким и крепким. Яичница слегка остыла, но менее вкусной не стала.

Мы ели и молчали. Смотрели на пустыню. И ветер вновь рисовал песками. Похоже, день сегодня будет пыльный, ишь, разыгрался.

– Сводишь меня на Дальние камни? – Томас все-таки умудрился раскачаться.

Сидел, прижимал к груди огромную кружку – и как только раскопал ее в завалах посуды? – и раскачивался.

Как Дерри.

– Зачем?

– Хочу посмотреть. Вдруг что вспомню.

– А мозги через уши не вытекут? – Он не был похож на Дерри. Быть может, потом станет, лет этак через пятьдесят или шестьдесят, а может, и через сто. Хотя магической крови в Дерри не было. А возраст я никогда не спрашивала.

Не интересовало.

И даже потом, когда поставила на кладбище крест, а на крест повесила табличку, цифры остались цифрами.

Они не имели отношения ни к Дерри, ни к темным рукам его, покрытым сетью морщин и трещин. Ни к побелевшим волосам, которые он собирал в хвост.

– Беруши возьму, – подумав, сказал Томас. – С берушами не вытекут.

Шутит, значит.

Отказаться? Но тогда сам полезет. И долезет. И мало ли что там приключится? И почему мне не все равно?

– Возьми. – Я допила кофе. – Ты дурак. Тебе сказали, что ждать нужно.

– Не могу, – Томас покачал головой.

 – У меня такое чувство, что я знаю что-то и вправду важное, только забыл. И если вспомню, то все пойму. А вспомнить не получается. Это как заноза. Я однажды поймал. Думал, ерунда, сама вылезет, а она загноилась. И пришлось потом резать. Сначала мамка лечить пыталась. Глиной замазывала. И мочой. Но стало только хуже.

Он поскреб босую ногу, длинную и нескладную, с тонким уродливым шрамом, похожим на прилипшего к коже белого червя.

– Тогда и позвали мистера Эшби.

А он резал. И прикладывал мазь. И мать ругал. Знаешь, он назвал ее тупой курицей. Я почему-то отчетливо помню. Причем без крика. Он никогда не кричал. Но мать сразу разрыдалась.

Тупой курицей?

Нет, матушка Томаса и вправду небольшого ума была. Помню ее, нервозную, скандальную, охочую до сплетен и притом демонстративно-набожную. Она ходила в церковь, чтобы после мессы с жаром обсудить чужие наряды. Мужей. Детей. И все, что придется.

Но дело не в ней.