Хозяйка Серых земель. Капкан на волкодлака

Ан нет, целехонько…

– А то… в позатом годе королевича проклясть пыталися… колдовкина штучка… черноволос. Ох и поганая-то!

С данным утверждением Себастьян охотно согласился. Как есть погань.

– Оно вовнутрях пухнет и кишки дерет, пока вовсе не издерет…

Вот же… сходил на свидание.

Эльвира?

Себастьян перевел взгляд на особняк. Вернуться? С вопросами… с обвинением… нет, в таких делах спешка лишнее… надо сперва до ведьмака добраться… до штатного… а лучше к Аврелию Яковлевичу… час поздний, вернее, ранний… не обрадуется… но поможет…

Меж тем Агафий подобрал и пиджачок, и второй ботинок, поинтересовался:

– Сами пойдете, княже, аль подсобить?

Себастьян убрал руки и сделал шаг.

Земля качалась, слабость была… но обыкновенного свойства.

– Подсоби, – пришлось признать, что самостоятельно он до пролетки не дойдет. И Агафий безмолвно подставил плечо. – Спасибо…

– Та не за что, княже… работа у меня такая… к Аврелию Яковлевичу везть?

Себастьян кивнул, сглатывая кислую слюну, которая подкатывала к горлу.

Он стискивал королевский перстень, который, впрочем, оставался холодным, и прислушивался к урчанию в животе.

Чудилось – шевелится в нем нечто… Шевелится и растет, того и гляди, разрастется настолько, что и вправду кишки раздерет.

Помирать не хотелось.

Уж лучше бы и вправду под венец.

Глава 2,

где Аврелий Яковлевич вершит волшбу, а такоже совершается душегубство

Люди могут жить долго и счастливо, но как их заставить…

    Философский вопрос, конкретного ответу не предполагающий, но меж тем занимающий многие светлые и не очень умы

По дороге Себастьяна вновь стошнило.

И Агафий, вздохнув, привстал на козлах:

– Держитеся, княже. Скоренько поедьма.

Он сунул два пальца в рот, а после свистнул так, что каурая лошаденка, в пролетку запряженная, завизжала со страху да не пошла галопом – полетела. И пролетка с нею полетела, с камня да на камень. Себастьяну пришлось вцепиться в борта.

Он думал об одном: как бы не вывалиться. И мысли эти спасали от тянущей боли в животе.

Агафий же, стоя на козлах, знай себе посвистывал и этак с переливами, с перекатами…

Кажется, на площади Царедворцев Себастьян все же лишился чувств, ибо ничего-то после этой площади и не помнил и не мог бы сказать, каким таким чудом вовсе не вылетел из несчастной пролетки и как она сама-то опосля этакой езды уцелела.

Он очнулся у дверей знакомого особняка, удивившись, что стоит сам, пусть и обняв беломраморную и приятно холодную колонну.