Ловец бабочек. Мотыльки

Баба и на службе…

– Куда мир катится…

– Оно и верно, – эти двое, похоже, непостижимым образом сумели найти общий язык, и Катарине оставалось лишь не вмешиваться.

– Значит, ничего не слышал? – князь дым вдохнул и, прищурившись, заметил. – А табачок хороший. «Черная карта»?

– А то… разбираешься?

– Не без этого…

– Будешь? – сторож подобрел и протянул портсигар, как успела Катарина заметить, именной.

– Воздержусь.

– Оно и верно… табачок – для здоровья вреден… так моя баит… все канючит, мол, кидай, кидай… а как кинуть, когда я уж тридцать годочков смалю… и смалить буду… даст Хельм, до самое…

Он вздохнул и, затянувшись, продолжил.

– А слыхать… я на ухо туговат… одно вовсе никак, а другое вот закладывает на мороз. Ваши чем-то на Подовецкой когда бахнули, то меня и накрыло. Балкою по башке… спал… мы тогда крепко накатили, я и отрубился, а очнулся – мать мою за ногу… орут, матюкаются… воют… огонь, дым повсюду… ну я только поднялся на ноги, а оно как хряснет по башке, я и ушел.

– Тогда сторожем и устроились?

– А то… сперва-то помыкался, то туда, то сюда. Никуда брать не хотят. В документах значится, что я башкою ударенный, кому оно надо? А туточки… туточки с радостью…

– Кладбище старое? Неспокойное? Желающих не было? – уточнил князь, рукою разгоняя дым. И сторож кивнул.

– Твоя правда. Старое. И шалили тут… мне-то чего? Я на Проклятых землях всякого повидамши был. Мне оные шалости – раз плюнуть… и пить не пью… и платят славно… и довольный был.

Он вздохнул и, упрятавши сигаретку в огромную руку, произнес.

– Тепериче поменяется… от же ж… как чуял… неспокойно оно было… и ухо опять закладывать стало… оно-то обычно на рассвете, аккурат в половине пятого… в ушах гудеть начинает, будто там рой пчелиный, – он ткнул пальцем в левое ухо, – особливо в этом… потом накатывает и все…

– Поэтому вы и обходите кладбище?

– А то… шаришь, хоть и нелюдь… чего спать? От встану, оно, когда на ногах, то и полегче будет… и обхожу.

Огромный мужик.

Характерный, как сказал бы дядя Петер.

Бугристая голова. Стрижен коротко, оттого и видны эти бугры распрекрасно. И шрамы. И черное родимое пятно на левом виске, такое красивое, ровное, будто и не пятно, но монета прилипшая. Левое ухо смято. От правого и вовсе половина осталась.