Не выпускайте чудовищ из шкафа

Я тогда испугалась до усрачки, потому что… потому что не имел он права умереть. Просто не имел, и все тут!

Не сейчас, когда войны нет!

Медведь дернул башкой.

– Оно вроде простуда. Хрень же ж. Чтоб штурмовик и с простуды. А оказалось, что тоже сказалось. Мне… посоветовали уехать.

– И какого хрена ты до сих пор тут?

Медведь виновато потупился. Ну да… как он мог бросить. Нас. Меня. Софку. Никонова вот с его безумным желанием отыскать ту самую состоятельную и молодую вдову. Молчаливого Барского, который периодически уходил в запои.

Свой отряд. Собранный вместо того, который однажды сгорел, попав под огненный осколочный.

– Ну… все не так быстро.

– Мне не рассказывай.

Хотя мог бы. И должен бы.

Только… я ведь тоже молчала бы на его месте. И Софка. И все мы. Но все равно злюсь.

– У тебя глаза желтые.

– Это ничего не значит. – Я зажмурилась. – Ты… куда собираешься?

– У Ниночки есть родня. В Крыму. Побережье… там море.

У нас здесь тоже.

Сизое и злое. Пыхающее яростью и снегом. Скалящееся ледяными клыками скал. В нем хорошо китам, не людям. И косатки частенько приходят.

– Там вроде климат мягче. Мне так сказали. Ну и если вдруг… земли прикуплю. Я вроде подсобирал. Да и старые капиталы… куда тут тратить?

Оно и верно.

– Когда уезжаешь?

– Дней через пару. – Снова вздох. И тихое: – Прости.

– Брось. – Я дотянулась и провела пальцами по голове его.

На острове нас долго считали любовниками, а многие и по сей день.

Уехать.

Туда, где не будет ни меня, ни Софьи. И… и остальных тоже. Изуродованных. Убогих. Давно забывших, что есть нормальная жизнь. Тогда, глядишь, у Медведя появится шанс.

– Ты напиши, ладно?

– Конечно.

– И если вдруг денег не хватит. Земля, я слыхала, на юге дорогая… тоже напиши, ладно?

– Обязательно, – соврал Медведь.

А зря. Деньги-то у меня есть. До неприличия много денег, которые в этой гребаной глуши и вправду тратить не на что.

Один хрен не спасет.

– Это еще не все.

Ну да… покойник.

Мертвец то есть. Вернусь, разберу треклятую колоду и сожгу к демонам. Пусть даже Софья обидится.

– Я рапорт еще в том месяце подал, когда… совсем тяжко стало. – Он потер грудь.

И я коснулась. Сердце в ней стучало медленно, тяжко. И стало совестно, что я не увидела, как ему тяжело.

Он и вправду похудел. Осунулся.