Портрет моего мужа

– Я не дал…

Лоб гудел, живот опять урчал, причем так громко, что не услышать это урчание было решительно невозможно.

– Дал, дал, – сала Терес отпустил Кириса и пиджак ему одернул, смахнул несуществующие пылинки. – Ходишь по пятам, в рот разве что не заглядываешь.

И вовсе Кирис не…

…разве что немного. Так у него задание. Следить. Ему еще отчет писать, между прочим, а как его писать, если он объект из поля зрения выпустит?

– Но не твоя вина, тут кто поопытней быть должен, а ты… щенок. Так вот, щенок, ты ищи, но не заискивайся.

Делай, чего поручили, но если я тебя куда не пущу, головой о стену не бейся. Стены тут крепкие, не одну голову на них положили…

– Если я найду… следы лаборатории… я буду обязан доложить…

Второй щелчок по лбу заставил замолчать.

– Не найдешь. Ты лучше за своим придурком приглядывай, а то совсем мне девочку запугали. А ей, между прочим, еще работать… и вот что…

Он распахнул полы пиджака, пощупал ткань и скривился:

– Купил бы ты себе нормальной одежды, что ли.

Я Корну отпишусь, чтоб пригляделся. Не дело это, когда агент выглядит, будто вчера пугало обобрал…

Во внутренний карман пиджака скользнул камешек.

– Носи с собой. И пойдем, отведу, Гедре подлатает. А ты больше всякую дрянь не жри.

Хотелось ответить, резко и всенепременно так, чтобы стало ясно: вовсе Кирис не юнец желторотый, а маг немалой силы. И место свое он получил не по протекции. И службу знает. Его даже ранили… правда, скорее по собственной глупости – надо было щит ставить – но все равно…

…он бы, может, и награду получить мог бы.

А тут…

В животе заныло, а рот наполнился тягучей слюной. И когда сала Терес взял его за шкирку, Кирис только и смог, что штаны придержать.

Без штанов воевать как-то… неприлично.

Тащили его по лестнице.

Впихнули в комнатушку, где было тесно, пыльно и пахло травами. А потом женщина со строгим взглядом матерого целителя, привыкшего к общей безалаберности и наплевательскому на себя отношению, сунула в руки склянку, велев:

– Пей.

И Кирис выпил.

Зелье было кислым, и еще горьким, и тягучим. Оно как-то долго текло по пищеводу, чтобы упасть в желудок тяжелым комом. И тот сжался, грозя избавиться от этакого лекарства, но на живот легла ладонь, а женщина сказала:

– Сейчас полегчает. Вот что у вас, молодых, за привычка тащить в рот всякую гадость?

Кирис икнул.

Тепло от ладони проникало внутрь и становилось легче. Настолько легче, что получалось даже дышать. Ну и икать.