По ту сторону жизни

Камеристка дважды проводила перепись. Все на месте, даже бальные туфельки, которые ей шили на первый выход…

В холле царила удивительная прохлада.

А в остальном… светло и свободно. Обыкновенно. Ковры. Картины. Тоска смертная… и старухина компаньонка, смиренно ждущая у подножия лестницы.

Серое платьице, длиной до середины голени. Серые чулки крупной вязки. Воротничок белый, кружевной и на вид колючий до невозможности. Два ряда мелких пуговиц на лифе этакой границей добродетели. И единственным украшением – брошь-камея под горлом.

– Как она? – шепотом поинтересовался блондинчик.

– Плохо, – вздохнула девица и представилась: – Мари. Я при фрау Биттершнильц уже семь лет… она взяла меня из приюта.

Благодетельница. И главное, восторг в глазах у Мари почти искренний. Врать у женщин получается намного лучше.

– И мне жаль осознавать, что… – вздох и бледные ручки, прижатые к подбородку. А на левой-то свежий красный рубец… интересно, откуда? – Она стала путать время… и дни… а еще эта странная убежденность, что кому-то нужны ее вещи…

Мари покачала головой:

– Умоляю, не тревожьте ее покой…

Ага, который, полагаю, в скором времени станет вечным.

Вот не нравится мне такая забота. Фальшивая она какая-то…

Мари дернула рукавом, будто пытаясь прикрыть шрам, но сделала это как-то неловко, отчего рукав задрался еще больше.

– Простите, – она потупилась.

– Откуда?

Диттер выглядел мрачнее обычного. Надо же, до чего мне дознаватель чувствительный попался. А где профессиональная выдержка? Стальное сердце и холодный разум?

– Она… иногда случаются вспышки гнева, – вздохнула Мари.

 – Я делала завивку, и ей показалось, что я хочу сжечь ей волосы и… я понимаю, что это не она, а болезнь… на самом деле она – добрейшей души человек…

И вот тут я окончательно поняла, что меня дурят. Старуху можно было назвать кем угодно, но вот доброй… да она первая восприняла бы подобную характеристику за оскорбление. И была бы права. Добрая ведьма. Смех.

Старуха устроилась в низком разлапистом кресле, которое поставили у окна.

Ветер тревожил гардины из легчайшей ткани. С гардений, собранных в высокую вазу, облетали лепестки. Некоторые падали в чай.

Старуха дремала.

Правда, стоило нам войти, она очнулась, встрепенулась, подалась вперед, почти упала на столик. И зазвенели чашки, опрокинулся молочник, выплеснув на скатерть желтоватое озерцо сливок.

– Проклятье! – старуха взмахнула рукой, и на пол полетела вазочка со сладостями.