Внучка берендеева. Летняя практика

 – А тут, за между прочим, мое место! Мы тут с внученькой завсегда останавливаемся, когда из городу едем.

– И что? – Егор открыл второй глаз и, узревши перед собой сухонького да лядащего старичка в дрянном одеянии, оные глаза и прикрыл.

– Траву потоптали! – взвизгнул дед Михей, клюку перехватываючи.

– Дед… – Егор поморщился. А то! Голос у деда был пренеприятственный. – Ехал бы ты… говорю…

– А то что?

Кирей от ушицы взгляд поднял.

И усмехнулся.

Узнал?

А если так, то Егору не подскажет, ложку свою переложил из правой руки в левую да помешал варево, на что Елисей с Еськой зашипели в один голос.

То ли рано мешал, то ли посолонь, когда наоборот надобно. А может, быстро аль медленно, кто ж их, мужиков, с рыбацкими их секретами поймет?

– Костер жжете! За конями не ходите! Ишь, развалился, простому человеку ни пройти ни проехать…

– Дед, – Егор привстал, – ты бы сумел, а? А то ж не погляжу, что старый…

– А ты и не гляди! – Дед Михей подскочил к Егору и по ногам клюкой перетянул.

 – Не гляди, что я старый! Небось силенок хватит, чтобы бестолочь этакую жизни поучить…

Этакого оскорбления Егор терпеть не стал. Ох, и взвился он, что кошак, которому под хвост хрену плеснули. И на деда кинулся. Да только того деда-то… оно ж лишь мнится, что соплей перешибить можно.

– Старых забижать?

Дед в стороночку отступил и Егору по плечам клюкой вдарил.

И по заднице.

И после… Я только вздыхала, на царевича глядючи. Гонял его дед Михей по всей поляне, а Егор злился.

Пыхал. Матюкался… по-простому матюкался, без изысков. А добраться до деда не умел… Когда ж, вовсе озверевши, сотворил на руке огневика, дед головой покачал:

– Учишь вас, учишь, а без толку…

И бровкой вот так повел, отчего огневик прямо на руке и развалился, жаром шкуру царевичеву опаливши. Ох, и заорал Егор! Все окрестные птахи над рощицей взвились.

– Не ори, – сказал дед Михей голосом не своим, а Архипа Полуэктовича, и дланью могучей сказанное подкрепил.

Оно и верно, с дланью как-то надежнее будет. – Сам влез, так что терпи…

Я только лицо за руками спрятала.

И жалко было мне царевича, которого и в листьях прошлогодних изваляли изрядно, и в грязи, а после своим же огневиком подпалили, и смех разбирал. Уж больно лицо Егорово сделалось обиженным.

– Но…

Он руку свою к груди прижал.

Опалило, но не сказать, чтоб сильно. Шкура красная, да без пузырей и не облазит. Болюче, правда.