Внучка берендеева. Второй семестр

А мне вспомнилося, что в лаборатории той одних черпаков с дюжины две было, из березы и дуба, из осины и клена, из редкого красного дерева, которое с той стороны моря везут. Медные, серебряные и даже из кости индрик-зверя.

Большие, как поднять обеими руками, и вовсе крохотные.

А еще котлы всяко-разные. Щипцы и щипчики. Весы найточнейшие. Гири свинцовые, литые на особую манеру. Шкафы со шкляною посудой. С фарфором…

– Вот, вот. – Кирей отжал косу. – Я ему, честно говоря, посоветовал схоронится на недельку-другую, пока она не остынет.

А то ж не поглядит ни на магию, ни на устав. За свои черпачки шкуру живьем снимет и заместо коврика постелет.

И в этом была своя правда.

Туточки я понимала Люциану Береславовну всецело. Она, может, эти черпачки не один год собирала. Помню, как сама извелася, когда старые пяльцы треснули. Не могла на других шить, все мне неудобно было, мулько…

– А я его просил погодить… но нет, полез… не сдержался. Полыхнул. И снова полыхнет, если контроль утратит.

А рядом с тобою он его утратит быстро. Мысли-то в голове не те…

Вот так, Зослава.

– Фрол? – Еська монетку на ладони подбросил и поймал на мизинец.

– Помогает чем может. – Кирей повел плечами, и над ними поднялись белые клубы пару. – Но тут уж, сам понимаешь, или справится. Или нет.

– И как?

Кирей лишь вздохнул.

Выходит, не получается у Арея с огнем сладить. А я… я, дура длиннокосая, надумала себе всякого.

– Он пытается. И думаю, рано или поздно, справится…

А говорит-то без особой уверенности.

И я б хотела верить, что справится.

И буду.

И плакать не стану. Распоследнее это дело – по живому человеку, что по покойнику, слезы лить. Так что я носом скоренько шмыгнула, рукавом вытерла и спросила:

– А отчего молчал?

– Он не хотел, чтобы ты знала… но своя шкура мне чужой дороже. – Кирей шишку потрогал и, наклонившись, попросил: – Убери, а? Не позорь перед людьми.

А я что? Ничего.

Убрала.

И вправду, неудобно: азарский царевич да с шишкою на лбу…

В той день возвернулась я к себе в покои задуменная-призадуменная.

И нисколько не удивилася, обнаруживши гостью позднюю.

– По добру ли тебе, Зославушка, – молвила Марьяна Ивановна.

Хозяин ее принял честь по чести.

Стол накрыл праздничною расшитою скатертью. Самовару принесть изволил. Чай духмяный самолично заварил и, ставши за креслицем, подливал в чашку, да не простую, из белого парпору, столь тонкого, что на просвет все видать.