Старый дом

Генрих пунктуальность ценит превыше всего, а мы и так поздно вышли – как бы ни прогнал.

– Не боись – не прогонит, дядька твой словом поручился.

– Чего тогда стоим?

– Тс-с, слышишь?

Алимпия замерла. Лишь шелест листвы, мокнущей под дождем, да шумное дыхание Егора.

– И-и-и-ха-а-а, и-и-и-ха-а-а, – откуда-то сверху донесся протяжный крик.

– О, опять! – насторожился Кравцов. – Я сперва подумал, что почудилось – ан нет. Гляди вон туда, под самую крышу!

Липа испуганно поежилась, но послушно задрала голову вверх.

Толстые решетки на редких оконных проемах, за которыми темнота. Только на самом верху, под свисающим карнизом, в узкой бойнице мелькнула едва заметная полоска света.

– Пойдем, Генрих ждет, – едва слышно выдохнула она и потянула его за рукав. – Не наше вовсе дело, что здесь творится…

***

У парадного подъезда их уже поджидали: высокий мужчина в накинутом поверх халата черном пальто нервно курил папироску, стряхивая пепел на лестничные ступени, и приземистая дама в накрахмаленном капоре медицинской сестры, которая что-то ему выговаривала, сокрушенно покачивая головой.

Липа прислушалась.

– Дорогая Руби, вы просто глупая курица, и ваши нотации – бессмысленное занятие, потому как против природы не попрешь, – произнес мужчина.

– Но не так явно, Генри! – громче, чем следовало, возразила ему дама. – Вы теряете авторитет среди пациентов, не говоря уже о персонале.

– Займитесь лучше своими клизьмами и не лезьте, куда вас не просят!

– Но ваша матушка просила присмотреть за вами! Как бы чего ни случилось…

– Шли бы вы на… процедуры, – отрезал мужчина, выпустив ей в лицо дым.

 – С завтрашнего дня я освобождаю вас от данного моей матери обещания!

– Какой же ты глупец, – печально произнесла дама и, качнув капором, скрылась в здании больницы.

Оставшись один, мужчина глубоко затянулся, но, заметив визитеров, отбросил щелчком папироску и, невзирая на дождь, бросился навстречу, благоухая цветочным одеколоном и махоркой.

– Милости прошу, госпожа Алимпия! – воскликнул он и приложился к ее руке мимолетным поцелуем.

Его чисто выбритые щеки лоснились синевой, а черные, как смоль волосы отталкивали дождевые капли, словно гусиное оперенье речную влагу. – А вы господин э-э-э… – Он повернулся к насупившемуся Егору.

– Краниц, – буркнул Кравцов. – Курт Краниц.

– Да-да, господин Краниц, – произнес мужчина, поигрывая бровями. – Курт, значит… Карл очень точно описал вас, молодой человек.