Застывшая кровь

Но почему-то есть стойкое чувство – тогда Нэмике и впрямь огреет меня клюкой. Что говорит с королевой ей, судя по всему, глубоко плевать. Ладно, выброшу после, в лесу. Больше никакой магии ни в моём теле, ни на нём, ни рядом с ним. Хватит.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарив, убираю пузырёк в карман и вытягиваю из ботфорта нож. Мораль мне не нужна, пусть и от наставницы мамы, а Эд уже продрог ждать.

Ответы я получила, правда, не те, на какие рассчитывала. То, что Анвар не врал о свойствах магии, ещё не значит, что в остальных его словах была хоть толика правды.

В тех радужных обещаниях – о новом мире, о свободном будущем, о… семье. Знал ли он, что умертвит короля моими руками, когда рассказывал, какой видит нашу семью? Когда давал клятву перед ликом Сантарры, что не предаст и не оставит. Когда заверял собственной жизнью, что мой отец не умрёт…

Что ж, харуново отродье, теперь твоя жизнь ничего не стоит. Ты сам оценил свою честь не дороже болотной грязи.

Я вытягиваю тонкую прядку из безупречного пучка на голове и отрезаю даже с некой долей злости, легко жертвуя уговоренную плату.

Отдав волосы Нэмике, вижу, как бережно она сворачивает их в кольцо, моментально отбросив самокрутку в костёр.

– У девочки больше нет вопросов к Нэмике? – уточняет она, укладывая прядь в тут же оторванный от подола кусочек ткани.

– Только один. Может быть, вы знаете, кто пытался отравить меня до рождения? – спрашиваю я без особых надежд и оказываюсь права.

– Ах, если бы Нэмике знала, – вздохнув, она безоружно разводит руками. – Малышка Эббет грешила на невесту короля, которую он отверг, когда встретил истинную любовь. То была некая графиня из горных краёв Грании, по слухам, там же сгинувшая. Но она точно не могла быть магом, потому что исправно ходила в храм Сантарры, а отрава была магической.

– Хорошо. В любом случае, благодарю вас за честность. И если… вам что-то понадобится…

– Старой Нэмике уже ничего не понадобится.

Единственное, о чём очень просит Нэмике девочку – не убивать это дитя, – предельно серьёзно хмурится она, и в скрипучем тоне чудится отголосок отческого наставления.

Когда я поднимаюсь на ноги, Нэмике смотрит на мой живот с такой нежностью, что становится неловко. Я категорически не позволяю себе воспринимать это ребёнком, скорее – засунутым в меня без спроса, пожирающим жалкие крупицы тепла паразитом. Частью того, из-за кого ненавижу себя.