Ласарильо с Тормеса

Он как старый кот крался к желанному лакомому кусочку репы, предвкушая неземное наслаждение и желая продлить его как можно дольше. Но едва он притронулся к своему бутерброду, и полагая, что отправляет в рот и колбасу, откусил бок репы, как лицо его вытянулось. Он был так потрясён, когда обнаружил, что у него в руках всего лишь репа, что изменившимся до неузнавания голосом пропищал

– Как ты думаешь, Ласарильо, что случилось?

– О, я несчастный! Несчастный! – воскликнул я, – Как вы можете даже подумать на меня!? Я только что вернулся с вашим винцом! Не надо было отсылать меня за покупками, пока меня не было, тут кто-то набедокурил!

– Нет, нет, это невозможно, – возразил он, – я не выпускал вертела из рук.

Тут я стал клясться и божиться, прилагая к тому всё своё красноречие, пытаясь убедить мерзкого слепца, что непричастен к этой шутке и вовсе не виноват в подмене, но в конце концов он во всём разобюрался, и все мои ужимки мне ничуть не помогли, потому что ничто нельзя было укрыть от проницательных глаз окаянного слепого.

Слепец поднялся на ноги, схватил меня за голову, и как пёс, стал меня обнюхивать со всех концов, сразу учуяв предательский запах. Дабы не нести на меня напраслины и решив удостовериться в своём диагнозе окончательно, он резким движением правой руки открыл мой рот и беев всяких околичностей и церемоний всунул внутрь него свой длиннющий, крючковатый, от злости растянувшийся на целую милю, нос, так что конец его я ощутил у себя прямо в глотке.

Представьте весь ужас, обуявший в тот момент меня, и вы поймёте, почему злосчастная колбаса, не успевшая ещё толком разметиться в моем желудке, а впридапчу к тому – отвращение к грязному, мерзкому, душившему меня носу – всё это вместе привело к тому, что по запаху мое преступление и обнаружилось, а собственность слепого было возвращено его хозяину. Прежде чем злой слепец вытащил из моего рта свой пиявочный хобот, в моем желудке произошло сначала бурление, потом революция, и наконец я изверг уворованное наружу, так что его шнобель и проклятая едва прожёванная колбаса, орошённая немалой толикой желудочного сока, вырвались из моего рта почти одновременно.

Боже ты мой! Лучше бы мне не родиться на этот свет! Лучше бы я умер минутой ранее! Нечеловеческая злоба проклятого слепца была столь велика, что, не соберись на шум и мои вопли люди, он бы точно лишил меня жизни.