Не упусти

Когда так напилась, что пришлось полагаться на чужую версию событий. Когда не доверяешь собственной памяти настолько, чтобы возразить.

Люк пожал плечами:

– Как хочешь. Хотя, я думаю, будет весело. Бен, а ты?

– А не знаю, – сказал Бен. – Дом у Брэндона огромный. Слышал, у него есть крытый бассейн. Здорово было бы посмотреть. Но с другой стороны…

– С другой стороны, это Брэндон Фипп, – вмешалась Брианна. – И не будем забывать, что пончики – не единственное, что он подкладывает девушкам.

Никто не спросил, что имела в виду Брианна: все слышали о том, что Брэндон подсыпает что-то девушкам в напитки.

Ходили слухи, что лучше не ставить стаканчик возле Брэндона и его брата-студента на вечеринке у них дома.

– А мы следим за своими напитками, – сказала Клэр несколько раздраженно. – И пойдем тусить. Необязательно все усложнять.

Но Сорока знала – порой все обязательно усложняется. Даже если ты этого не хочешь.

* * *

Сорока легла спать поздно ночью и проснулась через несколько часов от грохота.

Она лежала в постели неподвижно, слушая, как кто-то пытается поднять упавшее. Потом снова раздался грохот, когда что-то опять уронили. Затем послышалось шарканье и глухие удары, будто кто-то врезался в мебель.

Энн-Мэри, дома и пьяная.

Сорока тихонько выскользнула из спальни и прошла по короткому коридору в гостиную. Мать включила лампу, которая теперь валялась на полу вместе с телефоном, стопкой грязной посуды и приставным столиком, на котором все до этого стояло.

Мать тоже сидела на полу, прижимая к себе телефон.

Трубка приглушенно гудела ей в рубашку. Сорока взяла трубку из рук матери. Энн-Мэри подняла глаза и моргнула.

– Я упала, – сказала она.

– У тебя кровь идет, – ответила Сорока.

Через весь лоб Энн-Мэри протянулся тонкий порез, как будто кто-то осторожно прижал кончик ножа к коже и провел по ней. Она подняла пальцы к порезу и осторожно надавила, но на лице боли не отразилось.

– Не помню, – сказала она. – Просто иди спать, хорошо? Я сама обо всем позабочусь.

Это мама должна заботиться о ребенке.

– Этот поезд уже ушел, – сказала Сорока.

– Ты давно разговаривал с Эрин?

Голос у Энн-Мэри был удивительно твердым для явно нетрезвого человека. Язык почти не заплетался. Но Сорока видела, что она пьяная, очень пьяная. Это было ясно не только потому, что она упала и порезалась, а по налитым кровью глазам, сухим губам, по вони, исходившей от нее и пропитавшей всю комнату, – густой, удушливый, навязчивый запах алкоголя.