Под пеплом тлеющие угли. По мотивам романа «Три мушкетёра» Александра Дюма-отца

– Когда мы уже приедем к твоему старому знакомому в замок?

– Совсем немного, потерпи, мой котёнок…

– Но сколько ещё так терпеть? Мне очень холодно, руки и ноги озябли, а ещё страшно… – усталый голос ребёнка сорвался и дрогнул. – Когда приедем уже? Когда? Когда? – звучал надрывно один и тот же вопрос, мучительным набатом отдаваясь в ушах старшего наездника.

– Всего полчаса езды ты можешь потерпеть? – зазвенели в голосе старшего нотки раздражения, но потом, словно желая загладить вину за невольную резкость, он добавил: – Всё будет хорошо, скоро мы с тобой будем в тепле и уюте, не унывай…

Ребёнок, смутившись, примолк и ещё крепче прижался к своему спутнику.

Даже свист и вой ветра был не в силах нарушить повисшего между ними неловкого и тяжёлого молчания…

Стемнело. Недолгий зимний день отступил перед сгущающимися сумерками. Тучи, затянувшие небо, из свинцово-серых стали чёрными. Рёву ветра вторили тревожное уханье сов и редкое карканье ворон. По сторонам дороги слышались какие-то завывания, заставляя взрослого всадника сильнее подгонять коня, чтобы скорее выбраться из этого леса, словно зловеще намекающего чужакам, что им здесь явно не рады.

Лишь с наступлением глубокой ночи усталые путники, взрослый человек и закутанное в плащ с ног до головы дитя, оба измученные трудной дорогой – как и их конь, выехали к какой-то заброшенной и поросшей мхом хижине на окраине леса. Даже пристройки для хлева там не было, поэтому коня путешественники решили оставить ночевать в хижине, а не на холоде, снаружи.

В левом углу комнаты ребёнок приметил некогда заброшенный очаг и развёл огонь с помощью огнива и сухой соломы, забытой кем-то рядом, в котором сейчас горел огонь, заставляя мороз в помещении постепенно отступать.

Юный путник и его старший сопровождающий отвязали сумки от седла, сложив их рядом с кучей старой соломы. Съев три морковки, предложенные ребёнком, конь, довольно фыркнув, и потёршись головой о плечо поднёсшего ему столь вкусное угощение, задремал прямо у сенной кучи, иногда продолжая довольно пофыркивать во сне.

– Слава Богу, хоть несколько часов покоя! – воскликнул старший всадник облегчённо. Он откинул с головы капюшон плаща, снял берет и взлохматил чёрные волосы, остриженные до ушей. Прямая чёлка, закрывающая брови, неприятно липла к вспотевшему лбу.

– Мамочка, – подало голос дитя, – теперь-то мне можно не называть тебя папой и не делать вид, что я мальчик?

– Можно, Жанна, но только наедине.