Дочери мертвой империи

Она вытащила из-под моей ночнушки крестик из золота и серебра. Брат Григорий Распутин раздал нам по иконке с защитным благословением. Свою я потеряла месяцы назад.

– Кажется, это моя?

– Ты вчера была так занята, все страдала по своему офицеру. Поверить не могу, что ты только сейчас заметила пропажу.

– Так, а ну, отдавай назад!

По правде говоря, мне нравилось носить Машины вещи.

– Нет. Я ее нашла, теперь она моя.

– Настя…

– Если позволишь поносить ее еще чуть-чуть, я надену сегодня тяжелый корсет вместо тебя.

Я знаю, что настала твоя очередь.

Мы надевали этот украшенный самоцветами корсет по очереди. Он был жесткий и душный. Но один день неудобства того стоит. Я рассчитала, что назавтра Маша наверняка забудет о цепочке.

Она вздохнула:

– Хорошо. Ты настоящий швыбзик, да? – Она ткнула меня в бок.

«Швыбзик» значит «озорной чертенок». Семья часто дразнила меня этим прозвищем.

– Лучше, чем быть кокеткой. – Я скорчила рожицу, и Маша в отместку стала щекотать меня.

Мой смех разбудил Ольгу и Татьяну, и в наказание они забросали нас подушками.

– Держи, я собрала немного ягод, – сказала Евгения.

Я моргнула, прогоняя остатки сновидения, и увидела перед собой лицо моей спутницы и зеленые просторы леса вокруг.

Мне хотелось вернуться в сон. Я задрожала, снова переживая осознание потери. Казалось, на одно волшебно мгновение Маша вернулась, а теперь ее снова нет.

Евгения хорошо выспалась. Глаза энергично блестели, а брови больше не хмурились. Она широко улыбалась, не обращая внимания на растрепавшуюся косу и торчащие во все стороны кудрявые пряди.

Мое сердце болезненно сжалось.

– Ты улыбаешься, совсем как моя сестра, – произнесла я.

На ее лице тут же появилось сочувствие, улыбка пропала, и я пожалела, что высказала свою мимолетную мысль вслух.

– Держи, – неловко сказала она, протягивая горсть ягод.

– Нет, спасибо. – Я все никак не могла стряхнуть охватившую меня меланхолию. – Не могу думать о еде, пока не приведу себя в порядок. – Я подчеркнуто подергала за рубашку, которая липла к моей вспотевшей коже.

За ночь блузка с сарафаном покрылись новым слоем грязи. – Если я лягу на тропинку, ты не отличишь меня от земли.

Она хихикнула:

– Одна ночь в лесу тебя не убьет, Аня.

Я прекратила дергать за рубашку. Евгения, похоже, не заметила, что сократила мое имя, как сделала бы подруга. Несмотря на грубые манеры, она, должно быть, испытывала ко мне теплые чувства. «Аня» звучало гораздо лучше «Анны».