Туда, где растет амарант

Наверное, из-за истории с головастиком.

– У нас за счастье не надо платить!

– Но счастья в «Горизонте» не хватит на всех, – ответил Энрике и посмотрел прямо на нее.

Кристина смутилась и ковырнула пальцем ноги мокрую ракушечную пыль. Энрике был прав. Папе Мигелю частенько становилось плохо, и он уходил на крышу, как раньше. Паэлья, вино и сказка помогали не всегда. Слово «амарант» делало его еще грустнее, и иногда Кристина не верила, что ей снова удастся помочь папе Мигелю стать сильнее. Ведь человек должен это делать сам… А ему хотелось все меньше.

Закрыть «Горизонт» и уплыть, как он мечтал, было невозможно. Никто на холме Святой Марии делать счастье не умел, и без «Горизонта» люди бы совсем разучились смеяться.

– А… как это далеко? – спросила Кристина робко. Теперь и Энрике уходит. Вспомнила старую папину историю. – Дальше… чем живет мэр?..

– Это за океаном, – отвечал Энрике уверенно.

– За океаном?! – ахнула Кристина.

На глаза ей навернулись слезы. Ей показалось, что она уже и в «Горизонте» никогда не будет счастливой.

– Так далеко?! Ты… уверен, что тебе туда?..

– Счастье везут откуда-то оттуда, – пожал Энрике плечами. – Я выясню, малышка, – он вдруг погладил ее по голове.

– Я… – всхлипнула Кристина и вытерла кулаком глаза, – ты уходишь, а я все еще похожа на головастика.

Энрике вдруг улыбнулся. Самым краешком губ, но улыбнулся. Ей.

– У тебя всегда была замечательная голова. Я ей завидовал.

– У тебя… была такая же! – поспешила Кристина сказать хоть что-то.

 – Такая же, даже больше!

– Прощай, маленькая Кристина, – сказал Энрике грустно. – И живи в «Горизонте»… долго и счастливо.

И он пошел дальше, ступая по щекотной морской пене, твердо, как по мощеной дороге. В Валенсию. А потом – за океан. Сражаться с пиратами. За счастье, которое знал только однажды.

Кристина держала руку у сердца, глотала горячий соленый воздух и совсем забыла про опрыскивание простынь и нежность морской пены. Она никогда не будет прежней.

Мир никогда не будет прежним.

Кристина лежала ничком на кровати, и не было сил даже двинуть мизинцем. Как будто в ней что-то умерло, и это навсегда. Мир умер. В чердачное окошко врывалась голубизна неба, крики чаек и далекий зов прибоя. Разве можно будет снова любить хоть что-то?..

Дышалось с трудом, в глазах двоилось.

– Мигель, сделай же что-нибудь… – мама Карла поглаживала Кристину по спине, а другой рукой утирала невидимые слезы со своих щек.