Поцелуй под смоковницей

– Я оцениваю риски, связанные с поглощением, – сказал он. – Стараюсь минимизировать потери и ущерб во время передачи полномочий.

Мейси нахмурилась.

– Эту компанию поглощают?

– Да. У вас что, знакомые среди сотрудников?

– Нет. Только другие уборщики.

– Переживаете, что можете остаться без работы?

– Нет, не боюсь, – покачала головой Мейси. – Кому бы ни принадлежали эти офисы, их все равно надо убирать.

– Давайте выпьем хоть за это! За работу, которая никуда не денется! – Он поднял свой бокал.

 – Чин-чин!

Мейси медленно отпила глоток виски, поморщившись от резкого вкуса.

– А что такое «чин-чин»?

– Так говорят в Италии, когда выпивают.

– А… – кивнула Мейси. – Так вы оттуда? Я никогда не была в Италии. Там красиво?

– Да. Есть просто волшебные места.

Мейси посмотрела в свой бокал, затем сделала еще один глоток, немного вздрогнув.

– Обжигает.

– Я бы сказал: выжигает, – ответил Антонио и одним глотком допил свой бокал, желая, чтобы виски выжег ему мозги.

Как только он закрывал глаза, он видел мальчишески веселое и беззаботное лицо, хулиганскую улыбку и смеющиеся глаза. Но если он держал глаза закрытыми еще дольше, это лицо начинало меняться – становилось бледным и безжизненным, а на тротуаре под ним растекалась красная лужа.

Вот почему сейчас ему нужно было продолжать пить. Иначе он просто не сможет сегодня сомкнуть глаз.

– Почему вы здесь? – снова спросила Мейси. Она поставила бокал на стол и посмотрела на Антонио серьезными зелеными глазами.

 – Я не имею в виду работу, я имею в виду, почему вы пьете здесь в одиночестве поздно ночью.

Антонио пожал плечами, собираясь отболтаться неотложными делами, но тут Мейси задала вопрос, который он никак не ожидал услышать. Ей было девятнадцать, когда умерли ее родители, и с тех пор она безошибочно угадывала людей, переживших потерю, почти зримо видела эту темную сосущую пустоту в их душе. И теперь она видела это же в Антонио, поэтому спросила:

– У вас кто-то умер?

Такая прямота ошеломила его.

Он никогда не сталкивался с такой неприукрашенной, почти грубой честностью. Это лишило его дара речи.

Он никогда ни с кем не говорил о Паоло. И уж конечно, он не собирался обсуждать главную трагедию своей жизни с незнакомой уборщицей. Он вообще старался не думать о Паоло, но ему не удавалось. Паоло навсегда поселился на границе его сознания, в тайном уголке его души. Преследуя его и обвиняя.