Сорок второе августа

– Гены и имя – это единственное, что у меня осталось от отца. Единственный мужчина, который любил меня больше, чем себя.

Они медленно выдыхали дым, тихо, чтобы не разрушить атмосферу интимности говорили.

От алкоголя и сигарет, а так же полумрака, немного кружилась голова. Правдивые слова вырывались, как-то бесконтрольно, как будто оба выпили сыворотку правды. Разбавляли болезненную правду иронией, от чего тихо посмеивались.

Это ведь так смешно, что, иногда, от человека остается только память и боль.

– А твоя семья? Что с ней было не так?

– У меня была идеальная семья, как будто с рекламы сока, – голос полный болезненной иронии.

А меду слов прорывались смешки.

– Куча кузин, племянниц, племянников. Ну, просто пример для подражания. Мать – домохозяйка, несколько детей, отец, пропадающий на работе. Все, как и должно быть.

– По сюжеты должно быть, чтобы мать изменяла с садовником, а отец с секретаршей.

Богдан рассмеялся с какой-то нежностью глядя на Магдалину. Или же с благодарностью.

– Ну, моя семья немного отошла от сюжета. Мать была не столь горяча, для садовника. Зато отец компенсировал тем, что не только с секретаршей спал.

– А мать отстирывала помаду от рубашек и делала вид, что все нормально?

– Конечно, – весело хмыкнул мужчина.

Бренди и темнота развязывали язык, ирония скрывала болезненность, а теплота чужого тела успокаивала и дарила какое-то доверие.

Магдалина положила ноги на колени мужчины, он опустил руку на её щиколотку, медленно потирая большим пальцем.

– Пока темно, – выдыхая дым, откинув голову, сказал Богдан, – нужно рассказать все самое эмоциональное. С рассветом уже не хочется.

И фраза эта стала пророческой. Чем ближе был рассвет, тем реже мелькала в голосе болезненная ирония и тем чаще в комнате звучал глухой смех. И пусть темы уже были не столь животрепещущие, прекращать говорить не хотелось.

И пусть оба уже хотели спать, пачка сигарет, и его, и её, уже закончились. Замолкать не хотелось.

С рассветом Магдалина встала с дивана.

Тепло чужого тела не хотелось терять. Место на щиколотке, что Богдан поглаживал, казалось горячим. Как будто там осталось клеймо, которое останется с ней навсегда, напоминая о Богдане.

– Я побуду неправильной Золушкой. Если она уходила в полночь, я уйду на рассвете.

– Какое время такие и Золушки.

Магдалина от чего-то рассмеялась.

– Дай мне номер и запиши мой, – глядя на девушку, сказал мужчина, – Иногда просто не хочется быть в одиночестве.