Чужая память

– И это не новость, – сказал Сидоров.

– Не новость, – согласился Айрапетян. – Удавалось. С одним минусом. Особь, выращенная ин витро, была «маугли».

Остапенко снова кивнул.

– Маугли? – Человек в ярком галстуке нахмурился.

– В истории человечества, – начал Айрапетян размеренно, как учитель, – бывали случаи, когда детей подбирали и выращивали звери. Если ребенка находили, то он уже не возвращался в люди. Он оставался неполноценным. Мы

– общественные животные. Взрослая особь, выращенная ин витро, – младенец.

Мозг его пуст. И учить его поздно.

– Вот именно, – сказал Сидоров. – И нет доказательств…

– Простите, – сказал Айрапетян. – Я закончу. Достижение Сергея Андреевича и его сотрудников в том, что они могут передать клону память генетического отца. Поэтому мы здесь и собрались.

Они же все это слышали, подумал Ржевский. Но существуют какие-то шторки в мозгу. Сито, которое пропустило самое главное.

– Подтвердите, Сергей Андреевич, – попросил Айрапетян.

Ржевский поднялся. Река казалась золотой. По ней полз розовый речной трамвайчик.

– На опытах с животными мы убедились, – сказал Ржевский, – что новая особь наследует не только физические характеристики донора, но и его память, его жизненный опыт.

– К какому моменту? – спросил Человеков.

– К моменту, когда клетка экстрагирована из организма донора.

– Конкретнее, – попросил Остапенко.

– Мы выращиваем особь до завершения физического развития организма. Для человека этот возраст – примерно двадцать лет.

Если донору, скажем, было пятьдесят лет, то все знания, весь жизненный опыт, который он накопил за эти годы, переходят к его «сыну». Я думал, это понятно из моего сообщения.

– Понятно, – сказал Османский. – Понятно, но невероятно.

– Ничего невероятного, – возразил Айрапетян.

– Все без исключения животные, выращенные по нашей методике, – сказал Ржевский, – унаследовали память своих доноров. Кстати, три дня назад ко мне забрался шимпанзе, которому от роду две недели.

Но он не только знал, как открыть замок клетки, но и помнил путь по институту до моего кабинета и даже знал, стервец, где у меня в письменном столе лежат конфеты. На самом же деле знал не он, а его генетический отец.

– Он ничего не поломал? – спросил Сидоров.

Наверняка у него свой человек в моем институте, подумал Ржевский. Донесли, как я опозорился.

– Ничего, – ответил он. – Испугался я, правда, до смерти.