Разбитая жизнь

Подлечить нужно психопатов, а то вид у них какой-то не товарный. Вот же сукины дети эти Бурмистровы… – Он с досадой харкнул под ноги. – Устроили тут, мать, фестиваль…

– Небольшая пикантная подробность, господин майор, – показался в дверном проеме моргающий оперативник. – Позволите? Согласно показаниям выживших жертв, эти двое частенько величали друг друга «братиком» и «сестричкой». Если это игра, то довольно странная, не находите? Формально они считались мужем и женой, частенько раздевались тут перед детьми, показывали им всякие непристойности…

– Уйди, дружок, меня сейчас вырвет… – прохрипел Василий Миронович.

 – Валентинович, уйми своих архаровцев, пусть по-тихому работают, достаточно нам этих откровений!

Майор сделал знак – сотрудник пропал.

– Не губите, Василий Миронович, – просипел Бурмистров, надуваясь, как лягушка. – Это ложь, я докажу…

– Усохни, гадина! – взревел Дорохов, подлетая к бывшему подчиненному с занесенным кулаком. Волынский перехватил его: действительно, не стоит плодить проблемы.

– Финиш, братец… – приоткрыла воспаленный глаз Надежда Ильинична. – Нас, кажется, переиграли…

Пожилая женщина очнулась перед рассветом от непонятного чувства. Она подняла голову, резко села, свесив ноги. Что это было? Сон, явь? Такое дикое чувство, что минуту назад кто-то стоял перед кроватью и ее разглядывал. Но никого тут не было – пустое мглистое пространство. Она потянула носом и что-то почувствовала. Холод заструился по позвоночнику, дышать стало трудно. Всю жизнь до выхода на пенсию она преподавала математику в школе, любила все раскладывать по полочкам и находить приемлемые решения.

Но только сегодня анализ не удавался. Возможно, это было что-то из области психоанализа – необъяснимое, вытесненное в подсознание, некая квинтэссенция пережитого и выстраданного за много лет. Хотя, с другой стороны, откуда этот странный дух?

В комнату сквозь ситцевые шторки просачивался туманный свет. Луна еще не ушла. Где-то на улице поскрипывал кузнечик. В лесистой балке, по которой петляла улица Кривобалочная, лениво ухала неугомонная лесная птица.

Из полумрака проявлялась неказистая обстановка: крытый клеенкой стол, старенький «Фунай», который женщина включала по большим праздникам, шкаф, забитый книгами. Лунный свет озарил ее фигуру – болезненно худую, закованную в глухую сорочку. Лицо в морщинах, сохранившее форму семнадцатилетней девушки, волнистые волосы, обильно помеченные сединой. В полумгле блестели глаза.