Империя Машин: Старый Свет

«Значит… это я? Это… мое тело?». Он не узнавал лица, не помнил, откуда он, куда направляется, в чем его цель? Но твердо был уверен в одной крайне сомнительной гипотезе. Она буквально просверлила его мозг насквозь: чтобы избежать смерти, надо быть захваченным чем-то потусторонним, не связанным с личностью. Так, прежде чем умрешь и рассыплешься… ты перейдешь в иную форму и продолжишь жить, став чьим-то призраком. Ничто не затронет тебя: ни голод, ни память, ни скорбь. Уклончивое стремление, именуемое инстинктивным порывом, тщательно оберегало оболочку его разума от собственного тления.

Определения, овеществления, окаменения. Он не знал «кто он», и не желал признаваться себе. Гнал тягостные мысли прочь. Проникнуть в тайны судьбы? – проблема выше его понимания. Забота, шаг навстречу свету… Переулок в никуда – вот то, что он видел собственными глазами, и оно подлинно, а иное – и вовсе не существует. Непрерывное навязчивое движение, активность, «плодотворность» – как говорят миссионеры вселенского порядка… «Смерти обязаны мы нашим многообразием. Лишь изгоняя пустоту, отрицая основу, человек двигается… Или бежит вперед? Прочь от призраков прошлого. Неравномерность ставится нам в заслугу, а последовательность – в укор. Мы должны нарушать правила, чтобы творить жизнь, и горе тому, кто отказывается следовать нашему новому завету… Его исключают из общества, выставляют наедине с превосходящим, совершенным противником. Кому молиться, когда молчат Боги? Когда небосвод отзывается слезами попранных смертью младенцев, детей и стариков? Хватит детской философии… Никакое „мы“ не прорвет бесконечную петлю. Смерть расставит по своим местам и гордыню, и самодостаточность, и общность, и закон, и порядок, привнеся „злополучный“ хаос, катастрофу человеческого эго, разбухшей рациональности и эстетического представления». Он – чужак в постороннем мире, сухой листок, оторвавшийся от дерева и кружащий по ветру. Олицетворение прошлого, лишенное жизни и намерений. Вороша себя в поисках счастья – этой незыблемой точки опоры, он рисковал обратить собственную душу в труху, но кто мы есть без воспоминаний? Без тягостного давления ставшего над нынешним становлением? И, потому человек принялся фантазировать. Все сожаления, в сущности, одинаковы. Раз нет никакой надежды, почему бы не создать ее самому? Для определенности, «свободного» тягла следовало наполнить временные разрывы, которые вычеркнуты из его памяти.